Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Культурология arrow Избранные работы по теории культуры

Эволюция доминантных идентичностей

Еще один аспект, который я собираюсь рассмотреть, посвящен проблеме выстраивания самой иерархии доминантных идентичностей, характерных для той ли иной эпохи. Для того, чтобы это рассмотрение носило системный характер, я постараюсь провести его на единых основаниях, а именно: выявить, какие типы идентичности в ту или иную историческую эпоху обеспечивали основные социально-функциональные потребности общества в таких вопросах как:

  • • производство — материальное, символическое, информационное и социальное (поддержание порядка),
  • • потребление — материальное, символическое, информационное, социальное (патронаж, благотворительность),
  • • обмен — материальный, символический (идеологический), информационный (коммуникация).

В эпоху первобытности на раннем ее этапе производство ограничивалось изготовлением орудий и жилищ. Продовольствие не производилось, а изымалось из природы в готовом виде методами охоты и собирательства и только потреблялось. Разумеется, при этом развивались информационный и символический обмены. Зарождался обычай, как форма социальной регуляции. Все это происходило в рамках рода, т. е. большой семьи и идеологически обеспечивалось мифологией, так или иначе основанной на родовых проблемах. Единственная солидарность и идентичность, которая реально требовалась в этих условиях и являлась функционально универсальной, была кровнородственная, т.е. внутрисемейная, с соответствующим распределением ролей — гендерных и возрастных.

На позднем первобытном этапе получила развитие деятельность по производству продовольствия, основной формой социальной общности стало племя, и, главное, возникла семья (патриархальная и нуклеарная), которая и стала функциональным продолжателем раннепервобытного рода [см.: 231]. Теперь производство, потребление и обмен преимущественно, а коммуникация в существенной мере велись в рамках семьи, и потому кровнородственная солидарность и идентичность все еще оставались наиболее актуальными регулятивами социальной жизни. Другое дело, что в дополнение к ним неизбежно развивались и внутриплеменные формы взаимодействия (как представляется, меньше в хозяйственной сфере, а преимущественно во внешнеполитических акциях — обороне или нападении), а также коммуникация и связанные с ней соответствующие солидарность и идентичность, которые основывались и регулировались уже обычаем. Обычай являлся в то время сравнительно универсальным регулятивом, обеспечивающим весь комплекс межсемейных отношений: и социальный порядок, и культурно-этническое взаимопонимание, и религиозно-обрядовое единство. Политическая власть (вождество) и религия (шаманство) еще не стали самостоятельными социальными институтами, а являлись лишь техническими инструментами по исполнению обычая.

Таким образом, можно сказать, что основными функционально эффективными типами солидарности и идентичности в первобытную эпоху были: кровнородственная и семейная солидарность, а также племенной обычай.

В аграрную эпоху эта система социальной регуляции в той или иной мере усложнилась.

Показательно, что в продолжение первобытной ориентированности на приоритет потребления над производством, в аграрную эпоху именно порядок в потреблении обеспечивался особым социальным типом регуляции — его сословным статусом, определявшимся преимущественно родовым происхождением человека (связь потребления и происхождения — характерный атавизм эпохи первобытности). Патриции и плебеи, свободные и рабы, феодалы и крестьяне различались, прежде всего, разной возможностью «доступа к столу» [об этом см. также: 700]. Разумеется, имела место и трудовая эксплуатация в отношении рабов (использовавшихся в основном на строительных работах и в качестве домашней прислуги), холопов (такой же домашней прислуги) и крепостных крестьян (барщина — это одна из форм рабства, только ограниченная по времени). Все прочие аспекты социальной жизни человека — производство, обмен, коммуникация, идеология — стимулировались и регулировались в основном этнической и религиозной солидарностью и идентичностью.

Я полагаю, что солидарность и идентичность аграрной эпохи были в основном политическими, но это политическое единство выражалась в существенной мере в культурных формах, в обычае и религии. Материальное производство (и крестьянское, и ремесленное), как и в познепервобытный период, носило в основном семейный характер и регулировалось обычаем (разумеется, имели место и другие формы — принудительное рабство и добровольное монашество, позднее появились мануфактуры, но они не носили системообразующего характера в экономике того времени). Символическое производство, конечно, отличалось своей спецификой, уже хотя бы потому, что в нем меньше были задействованы представители угнетенных сословий, а в большей мере — аристократия и духовенство. Но и символическое производство того времени в существенной мере носило инструментальный характер по решению задач воспроизводства обычая, его пропаганды, утверждения как единственно возможной формы социальной жизнедеятельности [см.: 129].

Представляется очень интересным вопрос, насколько самостоятельной формой деятельности в то время была политическая практика. Мне думается, что она в существенной мере являлась формой культурного самовыражения, утверждения своей «культурной правоты», имманентного преимущества — цивилизационного в античную эпоху, конфессионального в Средневековье и т.п. [об этом см.: 675].

Вопрос о том, насколько религия в то время была органичной частью обычая или решала уже какие-то самостоятельные социальные задачи, остается открытым. Я думаю, что это зависело от индивидуальных особенностей того, кто к религии был обращен. Для основной массы населения, религия, несомненно, оставалась не более чем этническим обычаем, системой обрядов и нормативных традиций (обрядоверие). Но уже были и такие верующие (преимущественно профессиональные священнослужители), для которых религиозная проблематика выливалась в специальную высококвалифицированную интеллектуальную работу.

Мы, знающие историю культуры аграрной эпохи, главным образом, по интеллектуальным и художественным шедеврам Античности и Средневековья, плохо отдаем себе отчет в том, до какой степени эти шедевры не оказывали никакого влияния на практику обыденной повседневности рядового крестьянина и горожанина, да и в обыденной жизни рядового аристократа или священнослужителя они большой роли не играли. Постичь эти шедевры и по-настоящему оценить их тогда могли лишь такие же «шедевральные» личности, а их в любые времена было ничтожно мало. В целом же интеллектуально-художественная деятельность корифеев духа аграрной эпохи являлась «работой на будущее», на грядущее развитие мысли и искусства, хотя сами мыслители и художники, видимо, не отдавали себе в этом отчета. Впрочем, скорее всего они работали не на актуальный социальный успех, а на вечность. В ту эпоху все делалось в расчете на вечность...

Таким образом, можно заключить, что аграрная эпоха в своих социальных целях была преимущественно политически детерминированной. Основное требование к населению: верность Богу и государю [об этом см.: 681]. Но — как, ни парадоксально — по своим историческим результатам эта эпоха привела не столько к сложению исторически устойчивых политических объединений, сколько к выраженной культурной дифференциации разных народов, самоутверждению сообществ и их сегментов в своей культурной исключительности.

Индустриальная эпоха по этим признакам была совершенно другой. Она была посвящена решению задач социальной стабилизации общества, установлению новых параметров социальной справедливости, которые бы удовлетворили демографическое большинство населения [об этом см.: 776].

В русле решения этих задач и развивалась типология солидарности и идентичности, в которой задачи социальной интеграции и баланса стали более важными, нежели задачи культурной дифференциации.

В отличие от предшествующих эпох здесь на первое место по значимости вышло производство, постепенно превратившееся в самоцель общественной деятельности. Интересно, что, если на аграрном этапе символическое производство (идеология) и социальное производство (порядок) по своей практической значимости фактически доминировали над материальным производством, то теперь значимость материального производства подавила собой все. Оно стало не просто техническим условием существования общества, а его самоцелью. Естественно, что в этих новых условиях значимость социально стабилизирующих тенденций развития постепенно превзошла значимость культурно-нормативных интенций [488].

Тем не менее, движение в этом направлении все же началось в границах культурно-дифференцирующих процессов, а именно: в форме трансформации этнического разделения в национальное (имеются в виду западноевропейские сообщества, которые отличало наибольшее социально-экономическое развитие), при котором социальный приоритет получало не этнокультурное, а этнополитическое начало. Нация, которая, как правило, имеет в своей основе один или два системообразующих этноса, является в первую очередь гражданско-политической структурой, локализуемой не в пределах распространения какого-либо языка или обычая, а в пределах границ определенного государства. Нация может быть определена в равной мере этническим, политическим и социальным образованием, причем функционально более всего политическим и лишь затем культурным [см.: 318]. Соответственно и национальная идентичность, возобладавшая в индустриальную эпоху, отличалась скорее этнополитическими притязаниями, нежели этнокультурными. Тем не менее, с ее помощью был налажен эффективный коммуникативный процесс, а мощность ее гражданской идеологии не уступала прежним этно-религиозным установкам.

Другой новацией индустриальной эпохи стала трансформация сословного социального членения общества в классовое. В первом случае люди в зависимости от своего происхождения обладали разными юридическими правами и возможностями социальной самореализации, а во втором — они различались в первую очередь социальными ролями, которые исполняли в обществе в силу так или иначе сложившейся своей профессиональной судьбы, а стартовые возможности у них были юридически равными.

Именно эти два типа социальной солидарности и идентичности — национально-политический и социально-классовый — можно выделить в качестве доминантных в индустриальную эпоху.

Эти доминанты определили и роль культурных составляющих социального сознания данного периода. Культура по характеру своего социального служения стала в существенно большей мере политической, нежели метафизической [об этом см.: 593]. Она стала техническим инструментом политического управления, причем не менее эффективным, чем насилие. Это стало понятным, когда социально-экономические задачи потребовали социальной (а, следовательно, и культурной) мобилизации всего населения, введения всеобщего образования, всеобщей службы в армии, всеобщего привлечения к труду, единых стандартов социализации, развития средств массовой информации и т.п. Вот тогда и наметилось возрастание социально-регулятивной роли культуры, но используемой уже не как эталонный продукт прекрасного, правильного, нравственного, а как средство пропаганды, обеспечивающее нужную идеологическую ориентацию общества. Разумеется, все это имело характер не только примитивной пропаганды и агитации (хотя для широких масс годились и они), а порой принимало и достаточно тонкие формы. Но суть новых социальных функций культуры от этого не менялась.

Конечно, культура и раньше иногда использовалась в подобной функции, например, в политических интересах Церкви. Но все-таки, ни у Церкви, ни у государства не было таких технических возможностей по информационно-культурному управлению массами.

Процессы использования культуры в решении задач социального управления резко активизировались и актуализировались на волне массовой урбанизации, охватившей страны Европы и Америки во второй половине XIX века. В города хлынули десятки и сотни тысяч, а потом и миллионы переселенцев, внутренних и внешних мигрантов, вырванных из социально-регулятивных оков своих традиционных сельских обычаев. И тогда функции нового социально-регулятивного инструмента для них начала выполнять массовая культура, развивавшаяся в полном соответствии с процессами социальной и культурной маргинализации городского населения. Именно массовая культура на заключительном этапе индустриальной эпохи, когда фактически деградировали прежние сословные образования, приняла на себя функции основной культуры потребления, регулятора социальной стабильности, заполнителя досуга [подробнее об этом см.: 219].

На первый взгляд, доминантные типы солидарности и идентичности индустриальной эпохи, конечно, в чем-то грубее, циничней, вульгарней типов, распространенных в аграрную эпоху, но в чем-то гуманней, либеральней и т. п. Они связаны с решением другой социальной задачи — установления новой социальной справедливости, призванной снять напряжения, регулярно сотрясавшие общества аграрной эпохи. И нельзя не признать, что решение этой задачи в известных пределах состоялось.

Рассмотрение постиндустриальной эпохи, которое необходимо осуществить в рамках модели данного исследовательского алгоритма, сложно тем, что эта эпоха только началась, и в ней еще в существенной мере доминируют черты, характерные для индустриального этапа развития (его позднего варианта). Но уже какие-то новые тенденции, появившиеся за последние полвека, можно различить. Это, прежде всего, «производство знания», которое по своей социальной значимости, если еще не обогнало материальное производство, то уже начинает настигать его. Далее — это производство информации, значимость которой в управлении социальными процессами радикально выросла.

Какая доминантная идентичность регулирует ныне производство, определенно сказать трудно. В существенной мере, конечно, прежняя — национально-гражданская. Но уже появились определенные признаки того, что начинает формироваться новая идентичность, основанная на профессионально-квалификационных характеристиках ее носителей, и в рамках ее зарождается «нация высоколобых», т.е. наиболее квалифицированных специалистов, фактически определяющих пути развития производства (во всех его проявлениях — материального, интеллектуального, социального и т.п.) и его научной обеспеченности. Но все это еще достаточно далеко от каких-то институциональных проявлений.

В вопросах потребления пока еще продолжает торжествовать массовая культура, и нет никаких признаков того, что здесь намечаются какие-либо перемены. От того, что массовая культура будет иметь более глобальный или более глокальный характер, по моему мнению, ничего принципиально не изменится. Стратегия потребления в принципе остается той же.

Обмен в постиндустриальную эпоху в основном продолжает тенденции, наметившиеся на заключительном этапе индустриальной эпохи, но фактически начавшие реализовываться только ныне, — превращения всего человечества в единого комплексного потребителя сравнительно стандартизированных материальных, идеологических, художественных, информационных и иных товаров. То, что сегодня называется «глобализацией», как нельзя лучше иллюстрирует основные тенденции развития ситуации с обменом. Предметом обмена стала продукция интернационально стандартная по существу, но временами «раскрашенная в местные цветочки». Это требует и определенной ломки потребительских ожиданий. Местная специфика любых продуктов — и материальных, и художественных, и информационных — шаг за шагом теряет свою локальную выразительность и даже элементарные атрибутивные признаки.

В целом новые типы солидарности и идентичности, которые становятся наиболее востребованными в этой ситуации, — те, которые отличаются наибольшей плюралистичностью, толерантностью, восприимчивостью к новому. В каком-то смысле это можно назвать психологической готовностью к культурному хаосу (в этой связи вспомним постмодернистскую «ризому»), который постепенно становится социокультурной нормой заполнения нашей повседневной жизни [см.: 633]. Ориентироваться в нем нам помогают СМИ. Только такие качества сознания, такой психологический настрой ныне могут эффективно регулировать деятельность, отвечающую современным социальным потребностям. Поэтому главное требование, которое предъявляется к актуальной идентичности — ее культурная мобильность, готовность к восприятию любого, сколь угодно неожиданно нового и экстравагантного культурного явления [об этом см.: 549].

Теперь попробуем обобщить этот обзор по основным функциональным профилям.

 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >
 

Популярные страницы