Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Культурология arrow Избранные работы по теории культуры

Проявления идентичности в разных областях деятельности

В первобытную эпоху производства как системной деятельности поначалу не было совсем (такого рода акции носили ситуативный характер), а с переходом к производящему типу хозяйствования (кормлению) оно стало осуществляться в основном в частных интересах патриархальных и нуклеарных семей, и соответствующий тип кровнородственной солидарности и идентичности его стимулировал и регулировал.

В аграрную эпоху материальное производство продолжало носить преимущественно семейный характер (дополнительно имели место и другие формы производства). А вот символическое и социальное производство стало обретать все более и более общественный характер, и в его регулировании все большую роль начинала играть этническая, религиозная, а отчасти и сословная идентичность, хотя, как правило, это общественное производство преследовало в основном политические цели [694; 86].

В индустриальную эпоху ситуация коренным образом переменилась. Производство (во всех своих ипостасях) приобрело преимущественно общественный характер (по своим целеустановкам), стимулируемое и регулируемое национально-гражданской солидарностью и идентичностью. А семейные, этнографические и конфессиональные его формы стали отодвигаться на периферию социальной активности. Производство постепенно превратилось в самоцель социальной жизни общества.

В начале постиндустриальной эпохи мы видим, что производство в основном сохраняет социально-культурные характеристики, специфичные для позднего периода индустриальной стадии. Вместе с тем, все большую и большую роль в нем начинает играть фактор профессиональной квалификации исполнителей, что со временем может стать основой новой производственной солидарности и идентичности.

Таким образом, мы видим, что производство на протяжении своей истории проделало эволюцию от преимущественно семейного (как по субъектам исполнителей, так и по объектам потребления) к общественному, сначала в этнических масштабах, затем в национальных, а в последние десятилетия и в транснациональных. Соответственно и регуляция его осуществлялась сначала кровнородственной солидарностью и идентичностью, затем этнической (в основном), потом национальной, а ныне становится очевиден поворот к межнациональной профессионально-квалификационной солидарности.

В течение первобытной эпохи потребление являлось основной формой индивидуальной и социальной активности людей. И делал и они это сначала в родовых, а позднее в семейных общинах (племена можно рассматривать как потребительские коллективы преимущественно в плане символического и информационного потребления), что и регулировалось соответствующим типом солидарности и идентичности.

В аграрную эпоху непосредственными потребительскими коллективами остались семейные ячейки, но основным регулятором потребления стало социально-сословное членение общества. Модели потребления в существенной мере определялись сословной принадлежностью потребителя, и это основывалось на той или иной сословной солидарности и идентичности.

В индустриальном обществе на раннем его этапе еще продолжал доминировать сословный тип потребления, регулируемый соответствующей идентичностью, но к концу индустриальной эпохи (конец XIX — середина XX века) приоритет в регуляции потребления перешел к массовой культуре. Массовая культура на самом деле превратилась в новую тотальную стратегию потребления, и регулятором ее стала идентичность, связанная главным образом со стилевой манифестацией, модой, досуговыми увлечениями (на первых порах в национальных масштабах).

Потребительская стратегия постиндустриального общества пока еще полностью соответствует этой поздней индустриальной модели, но осуществляет себя уже в масштабах транснациональных, что наглядно наблюдается в том явлении, которое принято называть глобализацией.

Таким образом, мы наблюдем тенденцию развития потребительских трендов от семейного уровня, к сословному и, наконец, к тотальному, что последовательно регулировалось идентичностями: кровнородственной, сословной и интернациональной модно-стилевой.

Говорить о масштабах материального обмена в первобытную эпоху трудно, но, несомненно, информационный и символический обмен внутри родовой общины и племени был весьма развит. Он регулировался все той же кровнородственной, а позднее и племенной идентичностью и в существенной мере обеспечивался языковой общностью коллектива. О межобщинном обмене мы определенно судить не можем; археология свидетельствует о том, что материальный обмен был незначительным, да и информационный, скорее всего, тоже был невелик.

Обмен аграрной эпохи тоже носил главным образом внутренний характер (преимущественно непосредственно соседский). Рынка товаров, идей и информации как такого не было. Внешний обмен был несопоставим по масштабу с внутренним. Но и внутренний обмен был в большей мере символическим, нежели материальным, обеспечивался прежде всего этническим и конфессиональным единством общества (единством языка, обычаев, нравов, религии) и был связан с соответствующей идентичностью.

В индустриальную эпоху материальный обмен стал одной из основных форм экономической деятельности, и за его осуществление стала отвечать вся национальная политика в целом. Обмен, наряду с производством, стал важнейшей отраслью обеспечения национального благополучия. Соответствующим образом, солидарностью и идентичностью, регулировавшими производство, а также все виды обмена и коммуникации, стала национально-политическая идентичность. Следует обратить внимание, что в индустриальную эпоху большую значимость получил обмен идеями, особенно касавшимися вопросов социальной справедливости; этот феномен известен нам под названием «мировое революционное движение».

Постиндустриальная эпоха добавила в эту производственно-обменную идиллию лишь то, что важнейшей частью как производства, так и обмена стало производство знаний и обмен информационный, а также то, что обмен теперь приобрел общепланетарные масштабы, особенно в области информационной.

Таким образом, можно заключить, что и в процедурах обмена наблюдалась та же тенденция к расширению его масштабов от внутриплеменного к этническому, затем к национальному и транснациональному. Здесь, может быть, в большей мере, чем в производстве и потреблении, была значима коммуникативная проницаемость этнолингвистических границ между участниками обмена; но и это препятствие с большим или меньшим успехом в ходе истории преодолевалось.

* * *

Подводя общий итог, нужно отметить, следующее.

Во-первых, в истории наблюдается последовательное повышение таксономических уровней социальных объединений, в рамках которых реализуются солидарность и идентичность. Движение идет поначалу от малых социальных групп — родовых общин и семей в первобытную эпоху к этносам, конфессиям и сословиям в аграрную эпоху. Затем продолжается таксономическое возрастание, приводящее к образованию наций и классов на индустриальной стадии, и, наконец, к формированию транснациональных общностей в постиндустриальную эпоху. В этом росте можно усмотреть безусловную историческую закономерность, свидетельствующую о том, что по мере исторического развития акторами социального действия становятся все более крупные и сложно организованные общности.

Во-вторых, наблюдается выраженная направленность трансформации функциональныхзадач доминантныхтипов солидарности и идентичности по ориентации людей на определенные варианты социальных взаимодействий. Имеет место развитие: от политической дифференциации в аграрную эпоху (размежеванию на «наших» и «не наших»), к социальной интеграции в индустриальную эпоху (мобилизации всех «наших») и к культурному балансированию в постиндустриальную эпоху (согласованию интересов «наших» и «не наших»). А это означает, что, если в аграрную эпоху определенная, а порой и весьма существенная часть населения («не наши» по тем или иным признакам) была отсечена от возможности активного участия в социальной жизни, то в дальнейшем от эпохи к эпохе возрастала доля населения, вовлеченная в конструктивное социальное коммуницирование и взаимодействие. Это стимулировало людей к добровольному участию в том или ином типе актуального социального взаимодействия, который соответствовал доминантной на данном этапе идентичности. В этой исторической трансформации преобладающих типов социальных взаимодействий тоже усматривается определенная закономерность, свидетельствующая об исторической тенденции ко все более и более полному вовлечению всего населения в социально полезную деятельность и переходу от принудительных форм такой вовлеченности к добровольным.

В-третьих, как правило, на роль новых доминант идентичности выходят типы, которые в принципе и раньше наблюдались в сообществе, но являлись сравнительно второстепенными. Разумеется, они при этом проявляются в конкретных формах, которые в новых условиях становятся наиболее адекватными и не всегда похожими на свои прежние, исторические образцы. Но, тем не менее, есть основание для осторожного предположения, что в принципе все наблюдаемые ныне функциональные типы солидарности и идентичности в основном сложились в человеческом обществе ко времени классообразования (поздний неолит) и сосуществовали в разных иерархических комбинациях и разных формах своего внешнего проявления.

В-четвертых, некоторые архаические идентичности, даже перестав быть доминантными, продолжают оказывать существенное влияние на устройство социальной жизни общества и в последующем. Например, кровнородственная идентичность, бывшая доминантной в первобытную эпоху, сохраняла свою высокую социальную значимость и в аграрную эпоху как в качестве производственно-потребительской семейной солидарности, так и в качестве универсального основания для сословного размежевания, осуществлявшегося преимущественно по признакам биологического происхождения человека от тех или иных родителей. В индустриальную эпоху биологическое происхождение человека от определенных родителей нередко становилось основанием для установления его национальной принадлежности (в Германии и в СССР). Но и в настоящее время биологическое родство человека служит основанием для введения его в права имущественного наследования, т. е. является частью его социальных прав.

Еще более сложное влияние на совокупность социальных возможностей человека оказывала и продолжает оказывать его религиозная идентичность.

В-пятых, разные типы доминантной идентичности подразумевают и приоритет разных типов личностей, модальных в соответствующих условиях, с разными установками на деятельность [об этом см.: 670]. Как представляется, в первобытную эпоху господствовала деятельностная установка на упорство, в аграрную — на дисциплинированность, в индустриальную — на предприимчивость. В постиндустриальную эпоху, думается, приоритет будет иметь установка на толерантность.

Но это лишь самые предварительные выводы. Дальнейшая работа в этом направлении должна дать много новых познаний в области закономерностей культурно-исторического движения.

 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >
 

Популярные страницы