Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Культурология arrow Избранные работы по теории культуры

Культура лишения жизни

С позволения читателя, я не буду вдаваться в этические рассуждения о безнравственности убийства, чем бы оно не обосновывалось, и приводить цитаты из трудов философов, затрагивавших этот вопрос. Моя статья — не философская, а культурологическая, и основывается он на том, что факт насильственного лишения жизни существует, он принят в культурах, законах и обычаях практически всех народов и социальных сословий. Вот этот культурологический аспект проблемы мне и хотелось бы проанализировать, как общераспространенный феномен институциональных и обыденных культурных норм (убийство, как тривиальный обычай коллективного существования людей).

Казалось бы, убийство — насильственное лишение жизни — ни коим образом не совместимо с культурой. Культура — это стратегия выживания [702]. Но, увы, как правило, выживание не осуществимо без уничтожения тех, кто этому мешает, нарушает то, что предписывается этой стратегией (хотя бы с субъективной точки зрения уничтожителя). Но, если лишение жизни — феномен социальной практики, значит, оно подвергается какому-то культурному регулированию. Ибо нет таких феноменов социальной практики, которые бы не регулировались культурно. Как заметил Жак Деррида: «Внетекстовой реальности просто не существует» [574, с. 313].

Перефразируя Дерриду, можно заметить, что ничто человеческое (даже убийство) не чуждо культуре и просто невозможно вне ее.

Помимо того есть и еще одна характеристика культуры, не менее значимая, чем ее созидательная и регулятивная направленность. Это конвенцио- налъностъ культуры, т.е. та особенность, в рамках которой культурой является не всякое действие человека или искусственно созданный им продукт, а лишь то действие и тот результат, которые произведены в соответствии с принятыми в данном сообществе «социальными конвенциями» — законами, обычаями, нравами, традициями, технологиями, этикетом и пр. В конечном счете, именно совокупность этих «правил игры», их местная специфика и продукты, созданные в соответствии с этими «правилами», и составляет тот гигантский системный комплекс образа жизни и картины мира, ценностных ориентаций и языков социальной коммуникации, который мы называем «культурой данного народа» или «субкультурой данного сословия».

Разумеется, есть еще и творчество (или инновативная деятельность) и инокультурные заимствования. Все они в какой-то мере нарушают действующие «социальные конвенции». Но в базовый массив культуры включается лишь то, что нарушает местные конвенции лишь в очень ограниченных пределах и, нарушая, развивает их в русле уже наметившейся тенденции усовершенствования. Ведь и «социальные конвенции» обладают определенной динамикой изменчивости, хотя темпы ее, как правило, крайне замедлены. Впрочем, так было до XX века, который резко ускорил темп протекания социокультурной истории; а динамика ускорения темпа истории до сих пор еще не нашла должного теоретического объяснения [об этом см.: 356; 185].

Следует отметить, что интерес культуры к феномену смерти является одним из древнейших, что отражено прежде всего в появлении религии как системы оправдания смерти, утешения и обещания загробного существования. В каком-то смысле религию можно считать «социальной конвенцией» по поводу отношения к смерти и, в первую очередь, смирения перед ней [об этом см.: 414]. Рефлексия смерти присутствует во всех эпосах и большинстве религиозных текстов древности и средневековья. Поскольку есть культура жизни, то неизбежна и культура смерти, что в последние десятилетия исследуется вполне основательно [см., напр.: 477; 644; 518; 660; 442; 287 и др.]. Сложилась даже такое философско-психологическое направление, как танатология, изучающее этот феномен с мировоззренческих и психологических позиций [см.: 407].

Но вот проблема «социальных конвенций» касательно искусственного лишения жизни (т.е. убийства), в науках о культуре еще не рассматривалась. И это странно. Существует культура политической деятельности, составной частью которой являются военная культура и культура охраны общественного порядка. Обе они неизбежно связаны с проблемой применения оружии, в том числе и с целью уничтожения объекта. Но где же соответствующие культурологические теории применения оружия? Есть и правовая культура, в систему которой входит и культура наказания. Этим занимался Мишель Фуко и некоторое число иных исследователей [607; 672]. Но нет теории культуры наказания посредством лишения жизни. Где ее история этой практики? Ведь история наказания смертью — как институализированного и обыденного явления права — это выдающееся историко-культурное исследование, пока что никем не написанное с удовлетворительной полнотой и лишь фрагментарно затронутое Фуко.

Не буду вдаваться в отвлеченное теоретизирование по поводу насильственной смерти. Но этот феномен может быть структурирован на то, что совершается в соответствии с действующими «социальными конвенциями» на этот счет, и то, что совершается вопреки им, т.е. то, что является местной «культурой лишения жизни» или не является таковой. Попытаемся суммировать наиболее распространенные примеры того и другого.

В данном реречне я не рассматриваю несчастные случаи, гибель людей по чьей-то халатности, неосторожности, в авариях, при ошибках или неудачах в действии врачей и т.п., поскольку лишение жизни в этих случаях не является самоцелью их виновника. Кроме того, здесь принципиально не рассматриваются случаи преступлений против жизни, совершенных психически неадекватными людьми или по приказу таковых. Это уже проблема не культурологии, а психиатрии.

Совокупность казусов насильственного лишения жизни в рамках «социальных конвенций» достаточно велика. Это:

  • • убийство вооруженного противника на войне;
  • • смертная казнь по приговору суда (там, где она не отменена);
  • • внесудебная расправа с предателями, шпионами, трусами, дезертирами, мародерами и т.п., совершаемая во фронтовых условиях по приказу старшего по званию на месте происшествия;
  • • уничтожение особо опасных преступников (террористов, бандитов, повстанцев, партизан) при невозможности их задержания (фактически — та же внесудебная расправа, так же обусловленная особыми обстоятельствами — подлинными или придуманными в оправдание исполнителям);
  • • убийство по обычаю (вендетта и другие варианты мести за фамильную честь, расправа с неверными женами и их любовниками, некоторые формы геноцида и пр., если это соответствует культурным нормам данного народа);
  • • человеческие жертвоприношения и каннибализм, как религиозные ритуалы (там, где они еще имеют место);
  • • дуэль (осуществляемая по строгим правилам и в присутствии свидетелей);
  • • аборт.

Следует особо подчеркнуть, что все эти убийства совершаются в полном соответствии с социокультурными нормами или «социальными конвенциями», распространенными в сообществе, носителе определенного социального опыта, соответствуют этому опыту, а иногда имеют и международный правовой статус.

Явно не попадают под характеристики «культуры лишения жизни» на конвенциональных основаниях следующие случаи:

  • • криминальные убийства, совершаемые с разными целями (при грабеже, изнасиловании, по бытовым причинам, под воздействием алкоголя, из хулиганских соображений и пр.) и осуществляемые как отдельными людьми, так и организованными группами;
  • • убийство соперников в борьбе за власть;
  • • терроризм (с такими его разновидностями, как партизанщина и революционная деятельность);
  • • целенаправленное убийство мирного населения во время войны;
  • • убийство людей подневольных (рабов, крепостных, военнопленных, заключенных, арестованных, заложников и т.п.);
  • • убийство свидетелей;
  • • случаи смерти подследственных под пыткой или в ходе следствия;
  • • геноцид, совершаемый не по обычаю, а с политическими целями.

В данном случае никакими «социальными конвенциями» (кроме сговора между заказчиками и исполнителями) подобные прецеденты лишения жизни не обосновываются и совершаются как акции, нарушающие законы страны или международные соглашения.

Можно выделить и некоторые спорные случаи:

  • • эвтаназия, запрещенная законом, но совершаемая по согласованию больного с врачом;
  • • убийства в ходе криминальных разборок (дележе территории или добычи, возмездия за предательство, обман партнеров, в ходе личных конфликтов и т.п.);
  • • «принудительные состязания», особо опасные для жизни участников (от гладиаторских боев до провоцирования конфликтов или «состязаний» среди заключенных);
  • • государственный террор (массовые убийства населения с целью политического запугивания или истребление населения завоеванных территорий с той же целью).

Здесь все не просто. В случае эвтаназии все-таки имеет место добровольное согласие жертвы на смерть, и даже инициатива со стороны умирающего; криминальные разборки представляют собой локальную гражданскую войну, ведущуюся в профессионально изолированной среде; гладиаторские бои (и им подобные) — это имитирующие дуэль шоу для толпы, жаждущей зрелищ; акции террора проводятся по распоряжению высших должностных лиц государства, что придает террору определенную легитимность. Т.е. по одним признакам рассмотренные случаи попадают под «убийство по правилам», а по другим — нарушают этот принцип.

Замечу, что приведенная классификация «конвенциональных убийств» в основном актуальна лишь для последних полутора-двух веков. 500 лет назад многое из того, что здесь рассматривается, как противозаконное убийство, являлось вполне конвенциональным (грабеж и убийство мирных жителей солдатами, смерть под пыткой, убийство заложников, заключенных, военнопленных, соперников в борьбе за власть и др.). Помимо того надо помнить, что существовала и строгая сословная дифференциация: то, что разрешалось представителям высших сословий, запрещалось представителям низших. Например, дуэль между аристократами не всегда разрешалась законом, но общественным мнением вполне оправдывалась; такой же поединок между крестьянами рассматривался как обычное бытовое убийство. Две тысячи лет назад список конвенциональных оснований для лишения жизни был намного длиннее, а на заре человеческой истории — в первобытную эпоху — запрещено было лишь убивать члена собственного рода, все остальное не возбранялось.

Таким образом, мы можем отметить, что по ходу истории список конвенциональных убийств (разрешенных законом или обычаем) постепенно сокращался и, видимо, будет сокращаться и далее, пока любая насильственная смерть не окажется под запретом. Это будет одной из важнейших социокультурных революций в истории (перемен в «социальных конвенциях»), и человечество очень постепенно, но неуклонно к ней идет.

Можно выделить несколько мотиваций убийства:

  • эмоциональная — месть человеку, совершившему нечто, эпатировавшее моральные установки сограждан, или организации, совершившей подобное деяние, и чьи интересы этот человек олицетворяет;
  • правовая — формально преследующая цель оградить сограждан от продолжения чьей-то преступной деятельности, но на самом деле, подталкиваемая общественным мнением к той же самой мести за содеянное (наглядным примером тому служит негласная установка полицейских всего мира на физическое уничтожение преступников в процессе захвата, что мотивируется пониманием того, что многие из них будут оправданы судом за недостатком улик или получат символическое наказание);
  • культурная — основанная на понимании того, что вторжение иностранных захватчиков или захват власти революционерами приведут к серьезному нарушению системы социально-культурной идентичности и культурных форм, господствующих в данный момент; отсюда порыв к сопротивлению и уничтожению тех, кто несет заведомо неприемлемую культуру;
  • политическая — физическое устранение наиболее опасных соперников в борьбе за власть;
  • • особым случаем политико-правовой мотивации является стремление к сокрытию правды, в тех случаях, когда она политически неудобна для властей (при этом уничтожаются и свидетели, и задержанные, и даже исполнители акции уничтожения).

Универсальным основанием для насильственного лишения жизни является специфика понимания и интерпретации в культуре того или иного народа и сословия понятия «справедливость». Все вышеприведенные мотивации так или иначе апеллируют к справедливости наказания посредством лишения жизни [см.: 785]. Классической является установка, согласно которой преступник или противник, повинный в убийстве кого-либо, по справедливости тоже должен быть наказан смертью. Классический принцип «око за око». Помимо того на протяжении истории существовали (или существуют до сих пор) еще множество оснований для лишения жизни: политическая или сексуальная измена, религиозная или идеологическая ересь, борьба за власть, оскорбление личной или фамильной чести, воровство в особо крупных размерах, преступное неисполнение должностных обязанностей, личная неприязнь властителя или крупного начальника и т.п. Как правило, и здесь латентно задействовано субъективное понимание справедливости.

В древности и в средневековую эпоху действовало особое право «человека с мечом», т.е. воина [544; 726]. Он был наделен правом убивать любого человека более низкого статуса за любой проступок и даже по подозрению в дурных намерениях и, как правило, не нес за это никакой ответственности. Такое право существовало во всем мире со времен «военной демократии» (эпохи варварства); наиболее полно было реализовано в рыцарском (самурайском) этосе и продержалось в обычаях Европы фактически до эпохи Просвещения, а на Востоке — до начала XX века. Исторически оно основывалось на том соображении, что пока крестьяне пахали, аристократы — пировали; но когда начиналась война, сражаться и умирать на поле боя шли именно аристократы, пока крестьяне отсиживались в кустах. Поэтому право «человека с мечом» считалось справедливым обычаем.

В XX веке фактически такими же полномочиями обладали эсесовцы и гестаповцы в нацистской Германии и сотрудники госбезопасности в ленинско-сталинском СССР и иных коммунистических странах. В данном случае, разумеется, это право строилось не на соображениях справедливости, а только на политической целесообразности.

Вместе с тем, не следует забывать, что в культурах разных народов и сословий представления о справедливости и обоснованных формах ее осуществления (в частности наказания смертью) могут заметно различаться. В Китае было принято убивать неверных жен, а в Испании — их любовников; инквизиция казнила за контакты с дьяволом, а советское правосудие — за идейный уклонизм; в США предавали смерти за торговлю наркотиками, а в СССР — за валютные операции; дворяне вызывали на дуэль за недобрый взгляд, а крестьяне расправлялись за покос на чужом лугу [106].

Вместе с тем по ходу истории и по мере развития и распространения по миру просвещенческих либеральных идей представления о справедливости и возмездии постепенно унифицировались, меняясь, как правило, в сторону отказа от идеи возмездия и смягчения наказаний.

Вопрос о «культуре лишения жизни» невозможно рассмотреть без анализа культуры исполнения наказания, т.е. профессиональной культуры палачей. Наряду с проституцией, эту профессию можно считать одной из древнейших, родившейся одновременно с первыми протогосударственны- ми образованиями, властью и законами, запрещающими что-то, а соответственно и наказаниями за нарушение законов или обычаев.

Поначалу функции палачей исполняли обычные воины, которые убивали жертву так же примитивно, как и врага на поле боя. Но когда казни стали отличаться от простого убийства и превратились в квалифицированные публичные процедуры, выяснилось, что для этого требуются и особо квалифицированные специалисты [777; 57]. Надо сказать, что высоко профессиональные палачи встречались сравнительно редко и ценились буквально на вес золота. Хотя они быстро становились весьма состоятельными людьми (плата за подобный «труд» была довольно большой), но освоение столь высокого «искусства истязания и умерщвления» оказалось очень трудным делом. В этом «искусстве» лишь очень немногие достигали подлинных высот. Отдельные высококвалифицированные палачи получали и международную известность. Случалось, что прославленного палача приглашали за большое вознаграждение за границу для свершения особо квалифицированной казни. Например, для казни Марии Стюарт был выписан особый палач из Франции [474].

В принципе палач должен был:

  • • владеть несколькими десятками способов пытки;
  • • быть хорошим психологом и быстро определить, чего жертва боится больше всего (человек нередко дает показания не столько от боли, сколько от страха перед предстоящим истязанием);
  • • квалифицированно составлять сценарий пыток и применять эти пытки так, чтобы жертва не умерла до казни (или, наоборот, умерла на допросе, если ставится такая задача);
  • • с равным совершенством владеть несколькими способами казни;
  • • совершать процедуру казни «ювелирно» точными действиями, чтобы не причинять жертве лишних мучений или, наоборот, сделать казнь предельно мучительной, если этого требовал приговор или власти [обо всем этом см.: 714].

Палачей, владеющих своим «искусством» на высоком уровне, явно не хватало, а с учетом того, что по всему миру ежедневно совершались тысячи казней (одна Святейшая инквизиция могла «похвастаться» несколькими сотнями аутодафе в день — 111), то большинство казнимых принимали смерть из рук неумелых палачей, что сопровождалось ужасными мучениями. Очень наглядно эту ситуацию обрисовал Алексей Толстой в романе «Петр Первый», когда в день стрелецкой казни царь обязал всю боярскую думу исполнять функции палачей при том, что многие из бояр были уже глубокими стариками, а некоторые (думные дьяки) и оружия в руках никогда не держали.

Проще решался вопрос с казнями на войне. Здесь исполнителями были профессиональные воины, хорошо владеющие оружием. Да и форма лишения жизни тут мало отличалась от обычной гибели в бою. Характерно, что в Европе в позднем средневековье в палачи обычно шли бывшие ландскнехты [726].

Важным аспектом «культуры лишения жизни» является вопрос о степени ее жестокости, мучительности или, напротив, сравнительно не мучительным формам. Я прошу прощения у читателя за то описание ужасов, которое последует ниже. Благодаря художественной литературе последних веков, у европейцев сложилось представление о том, что по способам убиения Восток отличался особой жестокостью. Это очевидная иллюзия, основанная на том, что мы знаем историю не по документам, а в основном по романам и фильмам. На самом деле сопоставление вырывания сердца из груди живого человека (ацтеки XV-XVI вв.), сожжения на медленном огне (средневековая Европа), «раздирки» человека четырьмя конями (средневековая Русь), сдирания с живого человека кожного покрова (мусульманский Восток), сажания на кол (Турция и Крымское ханство в XIV-XVIII вв.), напаивания человека водой до разрыва внутренностей (древний Китай), бросания жертвы на растерзание львам (древний Рим) или крокодилам (Нигерия в период колонизации) и многих иных способов придания мучительной смерти не говорит нам об особой жестокости одних народов и гуманности других [см.: 106]. Представляется, что в этом вопросе все были примерно равны.

В конечном счете, все упиралось в то, сколько человек требовалось предать смерти одновременно. Чем больше, тем более примитивным и менее мучительным способом это делалось. Вместе с тем, действовали и некоторые идеологические принципы. Христианская церковь, например, стремилась казнить, не проливая крови, и потому сжигала свои жертвы на кострах. Количество сожженных за пять веков только в Западной Европе и Латинской Америке оценивается в 50 000 человек [241]. Но эта казнь и не требовала особой квалификации от исполнителей.

Начиная с эпохи Просвещения, встал вопрос о том, что, если казни и нельзя избежать, то человечнее совершать ее наименее мучительным способом. Первым опытом изобретения относительно не мучительной «машины смерти», было появление гильотины во Франции в конце XVIII в. В отличие от неопытного палача, здесь обезглавливание производилось автоматически, за долю секунды и без каких-либо накладок. В некоторых других странах считалась самой гуманной смерть от повешения, хотя при этом довольно частыми были технические неудачи. В военной среде было распространено обезглавливание мечом, но поскольку здесь многое зависело от сноровки палача (неумелый палач часто не мог сделать это одним точным ударом, чем причинял жертве чрезвычайные мучения), то европейские военные пришли к идее казни посредством расстрела как самой благородной и не мучительной. Постепенно в большинстве стран расстрел стал наиболее распространенной формой казни (скорее по соображениям технической простоты), хотя кое где придерживались и национальных традиций. Например, испанской гароты — механизма для удушения в положении сидя, а во Франции гильотина применялась до 1970-х гг. [об этом см.: 680].

Наши представления о театрализованной форме расстрела (когда взвод солдат расстреливает приговоренных, поставленных у каменной стенки), давно уже заменены гораздо более примитивной (и, возможно, психологически менее страшной) процедурой выстрела в затылок из пистолета человеку, заводимому в специальную камеру. Впрочем, по советским законам, перед казнью прокурор официально зачитывал жертве приговор, так что человек уже знал, куда и зачем его повели.

Дальше других в поисках сравнительно не мучительного способа казни пошли США, где в начале XX века был придуман электрический стул (надежный как гильотина), а в конце века в некоторых штатах пришли к казни путем инъекций: сначала успокаивающей, затем — усыпляющей, а потом — спящему — инъекции, останавливающей сердце. В основе этого решения лежало издавна известное мнение о том, что в равной степени мучительной является как сама смерть, так и приготовление к ней (например, конвоирование к месту казни, технические процедуры приготовления на месте, осуществляемые в присутствии осужденного). Вариант с инъекциями снимал мучительность и того, и другого.

Но здесь мы сталкиваемся с другой стороной дела. Часто степень мучительности казни устанавливалась самим приговором (или пожеланиями власти), что обычно определялось не степенью виновности казнимого, а желанием произвести более сильный эффект на публику, сильней устрашить ее. А то, что длительные приготовления к казни нередко сводили приговоренного с ума, было заведомо просчитанной частью процедуры (трудно сказать: актом милосердия или еще большей жестокости).

Видимо, и палачи при совершении казни испытывали некоторый стресс. Характерный пример: Г. Гиммлер в 1942 г., посещая с инспекцией части СС в Минске и присутствуя при массовом расстреле населения, упал в обморок. Именно после этого были изобретены знаменитые газовые камеры (душегубки), которые должны были уберечь убийц от чрезмерных эмоциональных расстройств [571, с. 292-295].

Понятно, что в любом случае радикальное решение этого вопроса состоит в отмене смертной казни вовсе — пути, по которому уже пошли большинство европейских стран и в том числе Россия.

* * *

Таким образом, выявляются четыре основных социокультурных основания насильственного лишения жизни:

  • • возмездие (обычно в виде казни);
  • • уничтожение уничтожителя (война);
  • • политическая или экономическая конкуренция (с убийством соперников);
  • • устрашение населения (публичность казней и террор).

Немецким социологом Никласом Луманом было справедливо отмечено, что насилие применяется в виду нехватки власти [723]. В этой связи можно привести такое показательное сравнение. Наполеон Бонапарт за 15 лет правления (включая периоды консульства и империи) положил на полях сражений несколько миллионов человек, завоевывая Европу. Но к репрессиям на захваченных территориях прибегал крайне редко, поскольку власть его была фактически безгранична. Напротив, Иосиф Сталин ежегодно репрессировал тысячи людей, поскольку его личная власть была предельно неустойчивой, и он почти никому не доверял, ибо сам мог пасть жертвой заговора в любой момент, единожды нарушив принцип олигархического правления, введенный еще Лениным. Как ни парадоксально, но личная власть Адольфа Гитлера была более устойчивой, поскольку строилась на персональной харизме, а не на поруганных заветах отца-основателя; масштаб внутренних репрессий нацистов не сопоставим со сталинским (речь идет не о завоеванных странах, а о самой Германии), и нацистский режим сгубила главным образом военно-стратегическая бездарность фюрера.

И все же следует помнить, что большинство погибших на полях сражений приходится на последние два века (особенно, начиная с середины XIX в.), главным образом, по причине технического усовершенствования оружия и придания ему свойств массового поражения. До этого число жертв репрессий, криминальных или политических убийств существенно превосходило военные потери. Предполагается, что в XVI в. число казнимых примерно втрое превышало число убитых на войне [726]. Т.е основными социокультурными основаниями для убийства были возмездие и борьба за власть, а в числе самих убийств имело место абсолютное преобладание индивидуального выбора жертв. Эта еще одна тенденция изменения «культуры лишения жизни»: от индивидуального выбора к массовому уничтожению и от персонального наказания (возмездия за что-то) к демографическому истощению противника. Т.е. «культура лишения жизни» все меньше базируется на принципе справедливости (пусть и субъективной) и все больше — на политической целесообразности. Надо заметить, что именно в XVI веке эта перемена и произошла

(Варфоломеевская ночь или опричнина Ивана Грозного могут служить наглядным примером подобной перемены).

В конечном счете, и возмездие, и политическая целесообразность в равной мере морально отвратительны; и никакого нравственного прогресса по ходу истории в этом вопросе не произошло. Впрочем, по моему мнению, нравственный прогресс истории вообще не свойственен.

Другое дело, что выстраивается чисто рациональное понимание уникальности и бесценности каждой человеческой жизни, необходимости сохранения ее как носителя знаний и информации, что уже ведет к отвержению идеи возмездия (по крайней мере, путем убийства), но пока еще бессильно против идеи политической целесообразности. Можно надеяться лишь на то, что процессы глобализации, радикально понижающие значимость политических средств управления, приведут к возобладанию информационных путей упорядочения жизни, что знание станет дороже власти, и это снимет с повестки дня проблему уничтожения людей по политическим мотивам.

 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >
 

Популярные страницы