ТРАНСФОРМАЦИИ СОЦИАЛЬНОГО БЫТИЯ: ПРАКТИКИ НОВОЙ ПОВСЕДНЕВНОСТИ

РУССКАЯ МУЗЕЙ-УСАДЬБА И МЕГАПОЛИС: КУЛЬТУРА НОВОЙ ПОВСЕДНЕВНОСТИ

Сформулированная тема, как можно предположить, затрагивает сразу три самостоятельные проблемы, имеющие свою историю вопроса в научной литературе. Первая проблематика связана с определением специфики особого типа бытования музейных ценностей — музея-усадьбы, осуществляющего не только сохранение исторического наследия, но и актуальные функции культуры — познавательную, рекреационную и досуговую для больших групп населения. Вторая посвящена мегаполису как современной цивилизационной форме «бытия» города и городской культуры. Третья, собственно, культура повседневности, находится в русле социально-антропологического поворота, происходящего сегодня в историческом и философско-культурологическом знании, которое сосредотачивает свое внимание на слабо рефлексируемых, неспециализированных практиках культуры, укорененных в повседневной жизни.

Подобный интерес вызван тем обстоятельством, что культура повседневности, в отличие от высоких специализированных практик культуры и от культуры обыденной, в условиях современности все чаще берет на себя функции трансляции и актуализации культурных традиций, когда опыт непосредственного проживания человеком времени своей жизни становится и необходимым моментом его социализации. Это ситуация характерна и для современной российской культуры. Можно согласиться с мнением А.В. Захарова, который настаивает, что Россия уже сделала выбор в пользу модели развития массового общества именно на уровне культуры повседневности: «Как ни странно это покажется тем, кто привык рассматривать общество “сверху вниз”, выбор был сделан раньше всего не в политической философии, не в экономике, а в сфере повседневной, массовой культуры. Новый стиль социально-культурной жизни начал формироваться раньше и интенсивнее, чем содержательные стороны общественного бытия, который был призван “оформлять” данный стиль»[1].

Сходную оценку происходящих в постсоветской России социо-куль- турных процессов можно найти в фундаментальной работе «Зрелища в эпоху восстания масс» известного культуролога и искусствоведа Н.А. Хренова. Говоря о формировании новой культурной картины мира на рубеже XX- XXI вв., репрезентирующей себя в ментальных и бытийных формах повседневности, он актуализирует концепт мещанской культуры. Исследователь пишет: «...вопрос о смене субкультур, возникающей в результате активизации одного психологического типа и оттеснения другого, позволяет уточнить и обсуждавшийся нами ранее вопрос о периодизации в развитии культуры XX в. Собственно, исторический цикл последней выстраивается из актуализации сначала мещанских ценностей, имеющих место в городской субкультуре конца XIX и начала XX в., затем лиминальных ценностей, что происходит в границах так называемой “социалистической культуры” или, как сейчас это следует называть, “лиминальной” субкультуры, и, наконец, снова мещанских ценностей, которые на рубеже XX-XXI вв. на наших глазах возрождаются, оказываясь основой новой мещанско-предпринимательской субкультуры» [586, с. 592].

Этот сюжет, как представляется, выводит нас на экзистенциальную проблематику, тематизированную концептом трансформирующейся культуры. Все это говорит в пользу, прежде всего, необходимости описания и интерпретации процессов трансформации культурных реалий, художественных артефактов и культурных институций, сложившихся в эпоху модерна и получающих новый контекст существования в эпоху постмодерна с его социокультурной и цивилизационной диалектикой «отрицания-отрицания» и «единства и борьбы противоположностей».

Наблюдаемый парадоксальный синтез противоречий наличествует, с одной стороны, в процессах глобализации-локализации национальных культур как субъектов исторического творчества, с другой, деиндустриа- лизации-реиндустриализации экономик на основе информационных технологий, с-третьей, десакрализации-ресакрализации высоких культурных практик — художественных, религиозных, политических, наконец, демифологизации-ремифологизации общественного и индивидуального сознания. Проявляется он и в тенденции деурбанизации-реурбанизации социально-культурного ландшафта. Борьба между городской и сельской цивилизациями и структурно-содержательно, и визуально завершается победой города. И, несмотря на то, что образ «глобальной деревни» как новой организационной формы социума информационной эпохи, вброшенный М. Маклюэном в научный дискурс, перестал быть языком экспертного сообщества и сделался расхожей метафорой, которую охотно восприняла массовая культура, складывающаяся «глобальная деревня» виртуально существует все же на основе городской цивилизации и ее технико-технологических достижений.

Нам представляется крайне интересным и репрезентативным посмотреть, как в новой ситуации взаимодействуют ранее сложившиеся культурно-исторические комплексы городской и усадебной культуры, определяемые прежде национальной спецификой, жизненным укладом и структурой ценностей российской цивилизации. Важно зафиксировать, как они, с одной стороны, изменяясь, входят в опыт жизни человека современности, с другой, сами начинают формировать его культурный облик, потребности и интересы. Собственно, этот двунаправленный процесс может служить одной из характеристик весьма многообразной по форме и содержанию культуры новой повседневности, «переплавляющей» традиционную уклад- ность жизни, исторические пласты культурной жизни больших городов, в том числе и нагруженных столичными функциями. На современном информационном языке можно сказать об этом процессе точнее как о переводе из одного «формата» культуры — в другой, с присущими ему новыми бытийными формами, аутентичными современной социокультурной ситуации. Остановимся на некоторых важных для раскрытия основной идеи моментах, связанных с толкованием и проблематизацией понятий мегаполиса, музея-усадьбы и культуры повседневности.

XX век для гуманитарного знания оказался веком превращения метафор, как правило, авторских, в научные понятия. Эта ситуация определялась большим количеством возникающих технологических новаций, информационным взрывом, сложностью и скоростью протекавших социокультурных процессов. В эпоху активной индустриализации, в 30-е годы XX века, американский историк и философ техники Льюис Мэмфорд ввел в обиход понятие «мегаполис». Рассматривая проблему развития техники в судьбе современной цивилизации, Л. Мэмфорд с помощью данного понятия попытался описать новый этап процесса урбанизации в истории человечества. В упомянутых выше работах («Техника и цивилизация», «Миф о машине») Мэмфорд описал стандартизированные модели поведения людей-функционалов, включенных в цивилизацию, напоминающую гигантскую машину.

В современной научной литературе и в повседневном обиходе транскрипция понятия мегаполиса на жизненную ткань города-гиганта стала привычной. Удачный термин-метафора прижился. Новые города- «миллионики», активно расширяющие свои границы в различных концах света, постепенно начинают претендовать на статус мегаполиса. Для супергигантов, входящих в двадцатку крупнейших городов мира, в последнее время термин «мегаполис» все чаще заменяется словосочетанием «урбанизированные территории». Выходя за свои границы, город распространяется на близлежащие территории окружающего региона. Эта ситуация заставляет вспомнить исторический прообраз всех мегаполисов — Рим, раздвинувший свое политическое и культурное влияние до границ обозримой ойкумены, и, тем самым, практически совпавший с такой геополитической реальностью, как Pax Romana. Поглощая соседние территории, срастаясь с ними, современный мегаполис, как и город-империя Рим, артикулировавший единство городской цивилизации с политическим устройством империи в знаменитой формуле Urbi et Orbi, становится чем-то незыблемым, едва ли не вечным. Другой вопрос, насколько эта урбанистическая общность устойчива, управляема, окультурена, социализируема, в конечном итоге — пригодна для жизни.

Проблема пригодности города для жизни не является специфической характеристикой именно мегаполиса. Мегаполис, скорее, демонстрирует мультипликационный эффект, возникающий в городской проблематике, как таковой. В этом контексте можно утверждать, что критерий пригодности для жизни становится в мегаполисе вопросом, своего рода, его функционального и культурного «оправдания», а для горожан, приезжих туристов и гостей — буквально, выживания. История научной проблемы города, пригодного для жизни, восходит к дискуссии 80-х годов XX века и возникшему движению с одноименным названием. Мнения профессионалов оказалось недостаточным, и к обсуждению было подключено население. Этот весьма показательный опыт связан с историей самоорганизации городского социума Большого Ванкувера. После проведенного исследования, под «качеством жизни» городские власти, профессионалы-проектировщики и горожане стали понимать способность города предлагать все необходимое для человека: пищу, воздух, жилье, широкий рынок труда, отдых. Было определено, что город должен создать условия, устраняющие неравенство в доступе к этим благам, допустить участие жителей в планировании города, определять пригодность для жизни не теоретически, а исходя из конкретного опыта горожан. Важным требованием было также признание положения, что создание оптимальной среды обитания возможно только в том случае, если для достижения одной цели не жертвуют остальными.

Драматическая история Большой Москвы разительно отличается от воплощенной канадской утопии гражданского согласия и самоуправления, которая, реально осуществившись, позволила перевести пожелания и требования жителей на бизнес-план и архитектурно-планировочные схемы развития города. Историческая часть города значительно пострадала в период сталинской реконструкции Москвы и продолжает сжиматься на наших глазах как «шагреневая кожа». В то же время современная Москва существует на инфраструктуре, сложившейся именно в эпоху сталинской индустриализации, продолженной градостроительным ноу-хау хрущевской поры. Бизнес-интересы инвесторов в нынешний постсоветский период изменили не только архитектурный облик столицы, удручающий своей бездумной, антиэстетической эклектикой, но и сделали город во многом непригодным для жизни — в первую очередь, с точки зрения экологии и функциональных систем жизнеобеспечения. Специфика московского рынка недвижимости, формируемая городом как политическим и финансовым центром страны, ситуация с миграционными потоками, инфраструктурой оптовых рынков, криминализирующих и захламляющих жилое пространство, торговыми центрами, блокирующими потоками транспорта любую возможность перемещения, заставили московские власти активно взяться за развитие метрополитена. Московская власть стала принудительным образом решать вопрос с развязками и парковками, избавляться от некоторых «злачных» торговых площадок и, наконец, объявила о расширении административной территории Москвы, предложив городу и области план развития «Новой Москвы».

В таком инфраструктурном раскладе наличие рекреационных зон — природных и культурных — нередко единственная возможность жителей вернуться к культуре как второй природе, в исторически сложившихся эстетических формах, и к природе как к переживаемому событию и культурной ценности жизни. Помимо парковых и лесопарковых территорий, современная Москва включила в себя бывшие пригородные усадьбы царских и сановных особ с дворцовыми комплексами и садово-парковыми зонами — Коломинское, Царицыно, Кусково, Останкино, Кузьминки. Сегодня они пользуются популярностью у москвичей и гостей столицы не только как музейные объекты, но и места для отдыха и развлечений. Дворцовопарковые ансамбли удивительной красоты, воплощающие усадебный тип русской культуры царского и имперского периода, в жизни современных горожан выполняют интегральную функцию. Помимо обеспечения доступа к историко-культурным ценностям, что соответствует традиционной музейной деятельности, они предоставляют различные формы проведения досуга — своего рода, культурные услуги населению в виде экскурсионных, музейных, игровых, концертных программ, превращая креативные идеи по актуализации музея-усадьбы в экономическую основу существования музейного объекта. Именно эта форма самоорганизации и выживания музеев в современных экономических условиях до недавнего времени оставалась вне правового поля.

Как известно, в начале 2010 г. на рассмотрение Государственной Думы был предложен проект Федерального закона «О внесении изменений в Федеральный закон “О Музейном фонде Российской Федерации и музеях в Российской Федерации” и в Федеральный закон “Об объектах культурного наследия (памятниках истории и культуры) народов Российской Федерации ”». Данный проект разрабатывался в целях совершенствования правового регулирования отношений, связанных с созданием и функционированием музеев, деятельность которых осуществляется на территории историко-культурных заповедников и ансамблей, поскольку прежний Федеральный закон № 54-ФЗ от 1996 г. не содержал определения такой разновидности музеев, как музей-заповедник (музей-усадьба). Возникла парадоксальная ситуация, активно обсуждавшаяся в научном музейном сообществе. Подчас героические усилия руководства и сотрудников музеев-заповедников и музеев-усадеб по обеспечению сохранности памятников истории и культуры, исторического природного ландшафта, по воссозданию традиционных методов ведения хозяйства в музеях-усадьбах или монастырских комплексах оказывались не вполне законными, т.к. не подпадали под определение музейной деятельности.

В этот правовой вакуум попало значительно число музейных объектов, имеющих не только национальное, но и мировое значение. Многие находящиеся в составе музеев-заповедников и музеев-усадеб объекты культурного наследия представляют Россию в Списке Всемирного наследия ЮНЕСКО. Убедительный аргумент: из 15 объектов Всемирного культурного наследия России 12 входят в состав музеев-заповедников. В настоящее время в России действуют 103 музея-заповедника и 40 родственных им по функциям музеев-усадеб. Особое значение имеет тот факт, что музеи-заповедники и музеи- усадьбы находятся как в столицах — Москве и Санкт-Петербурге, так и в провинции, говоря о России как о пространстве культуры. Составляя всего 6% от общего числа музейных учреждений в стране, музеи-заповедники содержат 11% музейных фондов и обеспечивают 25% посещаемости музейных учреждений в целом по стране.

Отметим, настоящий законопроект предложил определение музея-заповедника и музея-усадьбы как музея, который обеспечивает не только хранение, изучение и публичное представление музейных предметов и музейных коллекций, но и сохранность, изучение и популяризацию объектов историко-культурного заповедника или ансамбля, а также природного ландшафта, являющегося неотъемлемой частью историко-культурного заповедника или ансамбля. Такое определение обусловлено тем, что деятельность музеев-заповедников и музеев-усадеб осуществляется на территории историко-культурных заповедников и ансамблей. Законопроектом предусматривается расширение форм и видов музейной деятельности. На наш взгляд, вводимые нормы позволяют музеям-заповедникам и музеям-усадьбам устранить правовую коллизию и не отказываться от поиска творчески продуктивных и адекватных современным условиям форм работы с различными аудиториями в целях просвещения историей, формирования интереса к национальному культурному наследию и развитию общей эстетической культуры. Как сказано в пояснительной записке, законопроект дает возможность «осуществлять охрану, сохранение, использование, воссоздание, изучение и популяризацию расположенных на их территориях объектов культурного наследия и природных комплексов в сложившейся исторической, культурной и природной среде, а также осуществлять возрождение, сохранение, развитие и популяризацию бытовавшей на этих территориях традиционной хозяйственной деятельности». В тексте законопроекта уточняется, что музеи, расположенные в усадебных комплексах, также осуществляют работу по обеспечению сохранности, изучению и популяризации входящих в состав усадебного комплекса памятников истории и культуры и садово-паркового искусства. Добавим, что проектом предлагается отнести к историко-культурным заповедникам также ансамбли (четко локализуемые на исторически сложившихся территориях группы изолированных или объединенных памятников, строений и сооружений дворцового, жилого, общественного и иного назначения), представляющие собой выдающийся целостный историко-культурный и природный комплекс.

Возникший правовой прецедент раскрывает суть происходящих изменений, затрагивающих глубинные пласты жизни культуры и социума: культуры, которая ищет аутентичные формы самоорганизации и трансляции ценностей и смыслов, социального опыта, и общества, формирующего свое самосознание в процессе вхождения в мир культурной истории через приобщение к практикам культуры, постижение ее реалий и артефактов. И одним, и другим субъектом современность осваивается непросто. Особенно болезненно вписываются в современность традиции национальных культур. Ведь современность не только меняет технологический уклад, она, в первую очередь, перестраивает структуру ценностей и иерархию потребностей, глобально изменяя сам образ и опыт жизни. И эти трансформации происходят не только на мировоззренческом уровне, но и на уровне повседневности, обыденного сознания и социо-культурных практик.

Данные причины во многом обусловили интерес социологов, культурологов и философов к проблеме современной культуры повседневности, знаменуя собой тот самый антропологический поворот, о котором было сказано в начале. Рискнем высказать предположение, что в современной культуре повседневность как экзистенциальное время жизни человека, «растворяющее» и опосредствующее смыслы и ценности в многообразии практик — обыденных и специализированных, выступает порождающим источником-моделью смысловых и структурных элементов общественной и индивидуальной жизни — новым способом ее социальной самоорганизации.

Повседневность тотальна, она сближает мир религии и мир науки, мир техники и искусства, политики и быта, высоких технологий и примитивных орудийных практик, информационную оснащенность и даже компетентность с глубинным незнанием и обскурантизмом, частную жизнь с формами ее публичной репрезентации в виде социальных сетей, блогов или постановочными шоу из жизни политических и иных кино, поп- и медиазвезд. При этом текстовая реальность письменной культуры практически безболезненно может быть заменена новой формой трансляции устного знания в «картинках» — телевизионной, которая может избавить человека от необходимости пользоваться навыками письма и довольствоваться только аудиовизуальным форматом, не выпадая из сферы актуальной культуры. На основе высокотехнологичной цивилизации нарастает тенденция культурной варваризации и примитивизации форм жизни и межличностных отношений. Данный ряд сопряжений может быть продолжен. Все эти проявления современной жизни составляют события повседневности и становятся субстратом новой культуры повседневности, которая, по сути, берет на себя функцию, непосредственно связанную с воспроизводством социального, как такового.

Кто выступает в качестве социального субъекта культурного творчества, или актора новой культуры повседневности? Очевидно, что в информационном обществе на эту роль выдвигается потребитель информации — пользователь глобальных медиа. Конкурентами традиционной культуры, ее артефактов и институций, с присущим им набором эстетических и иных ценностей, выступает не только многообразные формы «гаджет-коммуникации», но и новые монстры культуры потребления — торгово-развлекательные комплексы.

Возникает вопрос: сможет ли такой культурный институт, как музей-усадьба в условиях жизни современного мегаполиса стать актуальной формой новой повседневности, задав ей вектор смыслообразования, и повлиять на формирование ценностных ориентаций, культурных предпочтений и потребностей? Очевидно, музей-усадьба должна существовать не только в режиме культурного объекта, но и как субъект социально-творческих отношений. Другими словами, эта культурная институция должна включиться в систему массового производства социального, нагрузив его культурными значениями. Культурный мир усадьбы становится открытым жизненному содержанию — миру потребностей и интересов различных групп людей, находящихся внутри потока реальных социальных событий, структурирующих повседневность. В этом случае музейный объект приобретает экзистенциальное измерение, по темпоритму совпадая с насущным порядком бытия человека, и, тем самым, приобретает для него значение актуальной формы жизни. Без общения такая форма существовать не может и возникает только как соучастие, или интерактивное участие.

Понятно, что как субъекты рынка культурные институции и горожане в качестве посетителей музеев-усадеб превращаются в «продавца и покупателя», в производителя и потребителя культурных товаров и услуг. Основной стратегией музея оказывается стремление дать человеку ощущение причастности к жизненному миру русской усадьбы, ее исторически сложившимся формам бытия. Отчасти, он берет на себя функции традиционной культуры, включая формирование системы ценностей через создание образа семьи, бытовой культуры, эстетической нормы, моральных ориентиров, в том числе укорененных в русском православии. Одновременно создаваемое пространство культуры оказывается маркером престижа и успеха, того самого качества жизни, приобретаемого в условиях внесословного демократического общества, с характерным для него распространением и утверждением культурных норм и образцов через моду на «стиль» жизни. Так, в современной культуре представления о должном и идеальном, значимом и важном, формировавшиеся под воздействием мировоззренческих систем и специализированных практик в традиционных и модерных обществах, транслируются и актуализируются культурой повседневности. Она включает в себя багаж ранее накопленных идей, ценностей и культурных навыков.

В данном контексте музейный объект — усадьба — приобретает качество универсально-массового способа культурной коммуникации, составляя важное звено в передаче и наследовании социальной информации и исторической преемственности творческого опыта национальной культуры. Подчеркнем, повседневная культура реалистична. Она знает (опознает) саму себя в обыденной достоверности вещей и явлений. Это ее специфическая черта. Реализм происходящего в музее-усадьбе подчеркивается через достоверность присутствия. Достоверность присутствия — это и психологическая включенность в событие, и предметно-вещная наглядность музейных экспонатов — произведений культуры, ландшафтов и пейзажей. Реализм предметов искусства и быта очень убедителен. Человек начинает жить тем, что он видит, слышит, переживает и, подспудно, переносит исторические сюжеты в свою жизнь. Интерактивные формы погружения в мир русской усадьбы достаточно успешно участвуют в формировании жизненного опыта. В этом контексте можно говорить и о функции конструирования культуры повседневности в определенном ее сегменте, связанном с актуализацией ценностей и практик дворянско-аристократической, традиционной семейно-бытовой, религиозной и художественной культуры.

Тематические музейные экскурсии, познавательные исторические беседы, семейные и игровые программы для детей, музыкальные салоны и концерты — сложившиеся и достаточно популярные формы взаимодействия творческих коллективов музеев-усадьб со своими посетителями. Так, музей русской усадебной культуры «Усадьба князей Голицыных «Влахернское- Кузьминки» предлагает широкий выбор программ, ориентируясь на спектр целей и интересов своей потенциальной аудитории. В составе обзорных и тематических экскурсий можно найти «Прогулку по усадьбе» — пешеходную экскурсию по Верхнему саду усадьбы, содержащую рассказ об истории создания архитектурно-паркового ансамбля Влахернское-Кузьминки и планировке усадебного комплекса. Можно упомянуть и «Мир садово-паркового искусства» — пешеходную экскурсию по усадьбе, включающую обзор цветников, французский и английский парки, рассказ о ландшафтно-парковом искусстве XVIII-XIX вв.; «Знакомьтесь, Голицыны» — обзорную экскурсию по экспозиции музея, рассказывающую об истории усадьбы Кузьминки, ее владельцах баронах Строгановых и князьях Голицыных, дворянском быте XIX в.; «Домашнее воспитание в XIX в.» — тематическую экскурсию по выставке, посвященной особенностям воспитания детей.

Не менее разнообразны игровые экскурсии для детей. «Жизнь старого дома» — игровая интерактивная костюмированная экскурсия, в которой дети совершают увлекательное путешествие в XIX век, знакомятся с княгиней и княжной, узнают о жизни дворян в усадьбе, этикете, моде и праздниках того времени, принимают участие в старинных играх и развлечениях. «Голицынские крестьяне» — идентичная по жанру программа, посвященная жизни крестьян усадьбы и старинным крестьянским играм. Всегда привлекает посетителей игровая костюмированная интерактивная экскурсия «Святочный вечер», которая посвящена празднованию Нового года и Рождества, а также «Крестьянская масленица» со своим разнообразием праздничных забав. Познавательна экскурсия «Домашнее воспитание в XIX веке», посвященная традициям дворянского воспитания детей, где маленькие посетители пишут чернилами и решают математические задачи из учебника позапрошлого века, играют в старинные игры.

Для взрослой аудитории музей-усадьба Кузьминки предлагает тематические литературно-музыкальные салоны. К примеру, программа «Ночная княгиня» реконструирует салон знаменитой светской красавицы и ученой Евдокии Ивановны Голицыной. Он включает в себя чтение мемуаров, страниц из романа «Валери», звучание русской и зарубежной музыки XIX века, определение магического числа, гадание м-м Ленорман, и, конечно, чаепитие. «Дачная жизнь в Кузьминках» воспроизводит атмосферу к. XIX — нач. XX вв., повествует о владельцах усадьбы того времени, сопровождается звучанием романсов и традиционным русским чаепитием. В литературномузыкальном салоне «Век XIX о любви» гости салона слышат знаменитые любовные истории века XIX, играют в старинные игры для «чувствительных сердец», слушают музыку о любви, пьют чай с голицынскими печеньями. Программы «Рождество в усадьбе», «Святки в усадьбе», «Масленица в усадьбе», «Пасха в усадьбе», «Влахернский праздник» построены на сюжетах этих праздников, их игровых и музыкальных действах.

Особого внимания заслуживают семейные программы, которые проводятся, как правило, в теплое время года и включают в себя экскурсию по парку, чаепитие в музейном дворике, старинные игры на свежем воздухе. Сотрудниками музея разработан цикл семейных программ «12 месяцев в усадьбе Кузьминки». Каждый месяц родители с детьми могут попасть на музейную программу, посвященную определенной теме жизни XIX века. В текущем году сквозной темой выступает дворянское воспитание и образование. Стоит обратить внимание на стандартную программу «Свадьба в музее», которая включает в себя официальную регистрацию брака. Молодых и гостей ожидает прогулка по центральной части парка, катание на лошадях, показ Конного двора, торжественная церемония бракосочетания, поиск подковы «на счастье», поздравление в стиле XIX века. В действующей церкви Влахернской иконы Божией Матери, давшей название усадьбе, также происходит таинство венчания. Неповторимую атмосферу создает программа «День Ангела», которая позволяет маленькому имениннику пригласить на свой день рождения в старинную усадьбу гостей. Помимо рассказа о традициях празднования именин, приемов гостей и балов, программа включает поздравление ребенка и вручение ему подарка в стиле XIX века.

В празднике принимает участие персонаж фея, звучит музыка, устраиваются танцы и чаепитие. Интересна программа «Мой первый бал», где мальчики и девочки превращаются в кавалеров и дам XIX века, приехавших на бал. Они обучаются бальному этикету, их ожидают музыка, танцы, бальные игры и развлечения. Во время бала дети узнают, кто такой распорядитель танцев, как танцевать полонез, вальс, мазурку, различные танцы-игры, выбирают королеву бала, которая проводит лотерею — аллегро. Музей также проводит масштабный вариант Бала-маскарада.

Игровое возвращение в прошлое в рамках проведения досуга, познавательные программы и интерактивное участие в событиях усадебной культуры, приведенные в нашей статье на примере «Влахернское-Кузьминки», — это, по сути, технология актуализации историко-культурного наследия, осуществляемая музеем-усадьбой на уровне уже сложившейся структуры повседневности среднестатистического горожанина. Повседневность включает человека в определенный порядок социальных и духовных отношений. В ситуации современной культуры с ее разорванной цепью культурной преемственности, рефлексивным способом вхождения в традицию, множественной идентичностью и доминированием стандартизированной массовой культуры, повседневность связана с производством таких артефактов- событий, которые сами представляют собой этот миропорядок.

Резюмируя, можно заключить, что в этой ситуации такие культурные институты, как музеи-усадьбы, географически и социально интегрированные в ткань городской жизни в виде культурно-рекреационных зон, могут сыграть важную роль в формировании нового облика культуры повседневности, наполнив ее смысловым содержанием национальных традиций. Эта повседневность, конечно, имеет несколько иную организационную структуру жизненного цикла, но познавательные, досуговые и игровые стратегии жизненной активности человека, предлагаемые музеями-усадьбами, дают некоторую альтернативу унифицирующему давлению массовой культуры, безразличной к историческому наследию национальных культур. В этом пространстве непротиворечиво могут соединиться ритм жизни мегаполиса и культурный опыт горожанина, реализующего индивидуальный выбор культурных ценностей и предпочтений.

  • [1] Захаров А.В. От мобилизационного массового общества к потребительскому и постиндустриальному // [377, с. 93-94].
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >