ГРАНИЦЫ РУССКОЙ СВОБОДЫ В ИНФОРМАЦИОННОЙ КУЛЬТУРЕ

Коммуникативные технологии стали основой современных массмедиа. В рамках формирования информационной культуры они играют роль инструментально-технологического и ценностно-смыслового переоснащения обществ, являясь своеобразным маркером глобального мира. Новый тип коммуникации в качестве мощной движущей силы содержательно и институционально изменяет современное общество, трансформируя не только традиционные институты и культурные практики, но и дискурсы власти и знания. Информационная оснащенность общества позиционируется в качестве основы его развития в условиях интеллектуально усложняющейся экономики знаний.

Фиксируемый социокультурный эффект коммуникативных технологий в первую очередь связан с развитием общества открытого типа, способного самоорганизовываться на основе известных принципов демократии, ценностей правового государства, частной собственности, прав и свобод граждан, что в идеале мыслится универсальным условием творческой самореализации личности. И в философии, и в социологии культуры человек понимается как сложный продукт процесса социализации, как «человек культуры», имеющий два измерения — личностное и общественное. В связи со вступлением обществ в новую информационную стадию развитии цивилизации значение СМК в современном мире как инструмента социализации неизмеримо возрастает. Массовые коммуникации — это не только способ взаимодействия индивида и общества в многообразии его культурных форм и практик, но и важнейшее средство формирования образцов социальной реальности.

Конструктором новой социальной реальности в XX веке выступили культуры модерного типа, принадлежащие западноевропейской христианской традиции. Эти «локомотивы современности» на рубеже третьего тысячелетия вошли в стадию постмодерна. В то же время, Россия, обремененная трагической историей XX столетья, с большими издержками становится участником современного технологического проекта. Дополнительную трудность для России составляет нерешенный вопрос культурной и политической идентичности, спровоцированный не только кризисами развития, которое переживает любое общество, но настоящими цивилизационными срывами — дважды потерянной за XX век страной, дважды разрушенным социальным и культурным укладом на фоне двух мировых войн и большевистского эксперимента с построением тоталитарного государства.

Как объяснить подобные исторические «неудачи» России, которая с трагической периодичностью выпадает из общеевропейского и мирового контекста цивилизационного развития и, как будто, не может встать на путь эволюции своей политической системы и культурных институтов? Напрашивается пессимистический вывод, что русское общество органически не способно к либерально-прогрессистскому типу развития. Этот тезис — главный аргумент тех, кто считает «русский код», «русскую матрицу», а, следовательно, и русскую культуру, ментально привязанной к традиционалистскому государству. Другое, не менее клишированное мнение, распространенное среди политических культурологов, продолжает связывать либерализм, в том числе и современный, с протестантским типом культуры, категорически отказывая в либеральном потенциале восточно-христианской традиции и тем странам, которые строили свою государственность на ее культурной основе.

Правильнее, на наш взгляд, было бы рассуждать в другом ключе. Нужно исходить из той фундаментальной посылки, что в основе христианской культуры лежит метафизика свободы, обретаемая человеком в Духе Святом на пути совершенствования в Боге. Другими словами, общим для христианской цивилизации является концепт свободы, как говорит апостол Иаков, «совершенный закон» (Иак. 1, 25). Свобода неотчуждаема от личности в ее христианском понимании, и в этом смысле онтология свободы как основа политического либерализма составляет стержень и восточной, и западной духовной традиции.

В истории России политическая проекция христианской онтологии свободы нашла свое воплощение в интеллектуальной и политической биографии ряда выдающихся представителей русской мысли — в линии продуктивного синтеза ценностей национальной культуры и европейских гражданских институтов. Так, деятельность либерального славянофила Ивана Аксакова, правого центриста Михаила Стаховича, правого кадета Ввасилия Ключевского, конституционалиста Василия Караулова, автора либерально-консервативного проекта Великой России Петра Струве была нацелена на формирование единства культурно-политической нации, помнящей свою историю и не исключающей религиозный опыт из частной и публичной сферы национального бытия.

Если мы обратимся к идейно-историческому наследию русского либерализма в его христианской, национально-культурной версии, то увидим, что он теоретически и практически пытался осуществить столь необходимую для России процедуру медиации — согласования метафизических и инструментальных ценностей. Вырастая из культурного опыта русской цивилизации, христианский либерализм в России пытался синтезировать европейскую идею права и духовных ценностей христианства, преодолевая разрывы политического поля, артикулированного спорами славянофилов и западников, консерваторов и либералов, традиционалистов и прогрессистов. Сегодня мы вновь поставлены перед этой исторически нерешенной задачей, но уже в новых условиях информационного общества и опять, подчеркнем, в ситуации догоняющей технологической и политической модернизации.

Как представляется, задача медиации одновременно лежит в плоскости саморефлексии культуры и ее практик. Российское общество, на наш взгляд, остро нуждается в актуализации концепта культуры и свободы в публичном пространстве, в публичном дискурсе. Но обладает ли современная общественная мысль и, шире, политическая культура России творческим потенциалом для синтезирования духовных традиций, социально-политических и экономических новаций? Пока что, на наш взгляд, проявляет себя ситуация разрыва политического поля нации в отсутствии ценностного консенсуса по ключевым моментам социально-экономической и культурно-политической жизни общества. Процесс выстраивания общего политического поля в современной России значительно осложнен распадом ценностной системы, что в первую очередь свидетельствует о разрыве в преемственности духовной и интеллектуальной традиции и о слабости философской рефлексии над историческим опытом такой мегакультурной общности как Россия.

Закономерно возникает вопрос: насколько адекватно наше представления о себе, о своем прошлом и об отношении к нему? Не станет ли обращение к культурно-исторической традиции, к ее смыслам и идеалам попыткой архаизации современности? Как представляется, в истории русской политической культуры были даны примеры творческого синтезирования старого и нового, преодолевавшие косность сложившегося социального порядка без отказа от религиозных ценностей. Русская культура стала почвой христианского либерализма И.С. Аксакова, М.А. Стаховича, В.А. Караулова,

В.О. Ключевского, П.Б. Струве, Г.П. Федотова, которые в своем творческом опыте сохранили метафизический план мышления, осваивая «инструментарий» европейской политической культуры с ее идеями правового государства и свободы личности.

Однако проблема русской культуры и российской цивилизации заключается в том, что среднее звено, опосредствующее, с одной стороны, высокие идеалы, а с другой — инструментальные практики, так и не было достроено. Принято говорить, что в России есть высокая культура, но нет цивилизации. Рассуждая об этой чисто русской специфике в «Мыслях о России» Ф.А. Степун отмечал, что на трудную работу согласования ценностно-смысловых категорий права и правды времени и умений в русской истории не хватало [518, с. 414]. Исходя из историософской логики Степуна, можно увидеть, что в нашей истории не один раз был проигран «простой» сценарий: когда русское общество вступало в новый период освоения универсальных достижений европейской цивилизации, происходил катастрофический разрыв с прошлым.

Выявленная русскими мыслителями проблема согласования двух типов ценностей — метафизических и инструментальных — сегодня, как представляется, может стать основой культурфилософской рефлексии российского общества, которое вновь вынуждено согласовывать инновацию и инструментальное мышление с метафизической традицией российской политической культуры, с ее архетипом власти.

Сюжет столкновения традиционалистского бюрократического государства, представленного в современной истории России олигархическими элитами, сросшимися с коррумпированным чиновничеством, и общества, которое не может развиваться при существующем социальном порядке, мы наблюдаем в режиме реального времени. На наш взгляд, в этом процессе необходимо выделить и сделать предметом пристального философско- культурологического и социально-политического анализа формирующееся публичное пространство, в организации которого ведущая роль сегодня принадлежит телевидению и Интернету. В этом контексте нас интересует не только культуротворческие возможности современных медиа, их информационный профиль и социальная «механика», но и их «медиумный» потенциал, т.е. способность выстраивать срединное пространство культуры для взаимодействия политики, экономики, науки, религии, философии, искусства. Важно оценить существующую практику социокультурного применения СМИ — их роль в социально-политической, экономической и духовнокультурной сферах жизни активно обновляющегося российского общества.

Можно с уверенностью сказать, что ролью информаторов современные СМИ давно не довольствуются. Они активные интерпретаторы событий, взаимодействующие с социальными институтами и влияющие на их внутренний порядок и статусные позиции. Информационная политика медиа в эпоху острой конкуренции культурных образцов и стилей жизни, борьбы за первичные ресурсы, перекройки политической карты мира, социальных революций изменилась и начала определяться новым типом целеполагания. Отчетливо прослеживается тот факт, что целью СМИ стало направленное воздействие на оценки, мнения и поведение людей, групп и институтов в горизонте предполагаемой политической и экономической выгоды в пользу клиента-заказчика, которым может выступать государство, различные статусные элиты или отдельные игроки на конкурентном поле. Телевидение в данном процессе оказалось едва ли не самым эффективным средством воздействия на общественное мнение, более похожим на откровенную манипуляцию. Правящие элиты мира в этом смысле не имеют «национальных противоречий» — они охотно используют СМИ, монопольно владея информационными инструментами. Телевидение стало признаком «общества регулируемой информации», которому в последнее время принято противопоставлять «общество свободного распространения информации — Интернет-общество» [617, с. 336].

Отмеченная многими исследователями способность СМК конструировать реальность, превращать человека в часть управляемой массы, создавать вместо реального события медиасобытие, в последний год, насыщенный и у нас в стране, и в мире политическими сюжетами и публичными социальными акциями, ведущими к смене режимов, стала еще более очевидной. В российских событиях телевидение было использовано в качестве инструмента доминирующей культуры политических и экономических элит. В таком структурном раскладе сетевому Интернет-сообществу досталась роль контркультуры, или альтернативы. Сеть стала инструментом в реализации неотчуждаемого, а в России и конституционно закрепленного права человека на свободу выбора, свободу совести, свободу слова, свободу собраний, в том числе и виртуальных, в виде Интернет-форумов.

В этой новой локализации общественного пространства в России проявила себя тенденция выхода «безмолвствующего большинства» на авансцену социальной истории в противовес статусному «меньшинству», легализовавшемуся на политическом, экономическом и культурном поле постсоветской России, которому принадлежат, и которое распоряжается большей частью всех ресурсов и всех видов капитала страны. Подробный анализ структурирования российского социума через Интернет-коммуникацию не входит сейчас в нашу задачу. Мы отметим саму возможность присутствия большого количества людей в особом публичном пространстве, полученный ими шанс влиять на исторический процесс через традиционные сферы, которые репрезентируют творчество человека и общество в истории — политику, экономику, религию, науку, художественную деятельность. В контркультуре Сети эти формы общественного сознания и культурной практики представлены сегодня альтернативными жанрами Интернет-дискурса — персонального или анонимного творчества мнений социальных акторов, способных найти отклик у других акторов (или менее креативных и социально активных пользователей), и возглавить некоторое умственное направление внутри сетевого сообщества.

По отношению к возникающей информационной альтернативе Интернет-сети телевидение идет в тренде доминантной культуры, выполняя задачу обеспечения существующего социального порядка с целью сохранения и удержания статусного положения старыми элитами. В период думских и президентских выборов свою функцию информирования главные российские каналы выполнили лишь отчасти. В то же время функция социальной связи, осуществляющая поддержку существующих норм и властных отношений, была особенно востребована в освещении деятельности первых лиц руководства страны, равно как и функция обеспечения преемственности, что обнаружило себя в усиленной трансляции образцов доминирующей политической культуры. Но главная роль все же в этом специфически активизировавшемся социальном процессе была отведена функции мобилизации — целенаправленной, контролируемой работы СМИ в предвыборный период.

Хорошо известно, что с помощью контроля над каналами распространения информации, правящие статусные группы навязывают себя обществу. Как пишет исследователь, «избиратели голосуют исходя из того, насколько эффектно кандидаты представлены средствами массовой информации, что, в свою очередь, зависит, прежде всего, от объема инвестированных в предвыборную кампанию средств, от поддержки экономических, политических и информационных элит» [617, с. 327]. В случае с российским телевидением эта политически ангажированная работа с общественным сознанием проявила себя в манипулятивном сочетании медиаэффектов. Метафорически их можно определить следующим образом:

  • «мы и они» — эффект мифологизации событий статусными референтными группами, которые являются кредиторами мнения для остальных, пассивных и мало информированных;
  • «достоверность присутствия» — эффект ангажированной социологической выборки свидетелей (участников) или толкователей событий, которые попадают в кадр;
  • «замещение темы» — эффект искусственной актуализации тех или иных событий, контролируемым образом переключающих внимание человека от насущных социальных проблем в сферу частной жизни (первый вариант) или привычных стереотипов восприятия внутренней и внешней политики (второй вариант);
  • «вынесение за скобки» — устранение или не допуск определенных лиц и их мнения в публичное пространство.

Можно упомянуть также о самых простых способах манипуляции общественным сознанием. Помимо лобовой дискредитации определенных лиц и событий, о манипулятивной составляющей говорит избыточный развлекательный контент ведущих телеканалов, низкожанровый состав художественной или иной продукции. В целом все это работает на погашение гражданских импульсов потенциальных избирателей и растворяет их социальную роль в обыденных практиках общества потребления.

Данная социально-политическая стратегия ведущих телевизионных каналов выявила застарелую болезнь российского социума — разрыв между властью и обществом, буквальное существование различных политических культур, одна из которых использует патриотическую риторику традиционалистского толка, маскирующую неприкосновенность правящих элит, другая встает под весьма пестрыми знаменами — от национализма и экстремизма до радикального, беспочвенного либерализма. Низкое качество статусных групп, которые заняли управленческую и экономическую страту, не позволяет им выступить в роли национально-ориентированной элиты, способной консолидировать общество и создать условия для его развития.

Отмеченная выше специфика государственной и общественно-культурной жизни России подтверждает острую необходимость критического переосмысления ее политической истории с целью устранения зазора между идеями и культурными практиками, социально-политическими новациями и нравственным опытом нации. Задача эта равно как интеллектуальная, так и социально-практическая. В этом контексте своеобразная миссия российских медиа, как мощного культурного инструмента и самостоятельного института общественного развития, заключается в достижении определенных социальных и политических эффектов. Инновационный потенциал телевидения, адекватный информационной парадигме современной цивилизации, будет реализован в том случае, если оно станет медиатором — посредником в общественном диалоге, оптимизируя творческие ресурсы россиян в процессе сложения гражданской нации. Тем самым оно будет способствовать формированию единого культурного пространства России, утверждать ценности духовной, интеллектуальной и политической свободы, создавать атмосферу понимания между участниками политического диалога в условиях открытого общества. В этом случае мы сможем говорить об эффективности социальных взаимодействий в сфере публичной политики и культурного строительства посредством медиа, о новых культурных формах свободы, конституирующих социальную реальность современной России.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >