Неустойчивость

Системе когнитивной гармонии свойственна неустойчивость положения, поскольку постоянно происходит процесс информационного «обновления» системы, и для входа в новое состояние система должна потерять устойчивость. Состояния неустойчивости сопровождают «...точки бифуркаций, которые появляются в любой ситуации рождения нового качества и характеризуют рубеж между старым и новым» [Князева, 2005, с. 124].

Хотя степень следования конкретного сюжета «кумулятивной или лиминальной археосюжетной матрице, степень скрытости или выявленно- сти этой матрицы, редуцированности или гипертрофированности отдельных ее фаз бывает самой различной», все же в «регулярностях матричного порядка» повествовательного текста усматривается динамический характер. Повествовательный текст, как и любое «идеальное повествование», «начинается с некоторого устойчивого положения», которое затем, как правило, нарушается при воздействии какой-то встречной силы. В результате «возникает состояние неравновесия». Позднее опять происходит действие противоположной силы, благодаря которой «равновесие восстанавливается». Перед нами предстают, таким образом, два состояния равновесия: исходное и результирующее. Новое результирующее равновесие «подобно исходному», но они «никогда не будут тождественны». Соответственно «в состав текста художественной прозы входят эпизоды двух типов: описывающие состояние равновесия и описывающие переход от равновесия к неравновесию» [Тодоров, 1978, с. 453-454]. Ритмический «рисунок» данной последовательности предстает в качестве триады состояний: равновесие - неравновесие - равновесие, которая определяет динамику событий сценария когнитивной гармонии целого повествовательного текста.

«Чтобы стать логикой повествования», история, «лежащая в основе» текста художественной прозы, ’’должна обратиться к закрепленным в культуре конфигурациям, к схематизму повествования, оперирующему в типах интриг, воспринятых из традиции. Только благодаря интриге о событиях можно будет рассказать» [Рикер, 2000, с. 50]. Благодаря интриге же создается динамическое состояние неустойчивости когнитивного понимания и когнитивной гармонии повествовательного текста соответственно.

Интриги текстов русской художественной прозы XIX-XX веков, послужившие материалом для настоящего исследования, при всем своем бесконечном многообразии принадлежат к одному из основополагающих традиционных типов. Интрига повествовательного текста состоит в «напряжении событийного ряда, возбуждающем некое рецептивное ожидание» и предполагающем «удовлетворение ожиданий, порождаемых динамизмом произведения» [Рикер, 2000, с. 30], становление и переживание интерпретатором когнитивной гармонии. Суть такой интриги не в «интриганстве персонажей, а в интригуемости»: «в способности, приобретенной знакомством с повествовательной традицией «прослеживать» [Рикер, 2000, с. 30], реконструировать посредством смены горизонта дивинации события.

Когда интерпретатор «спрашивает»: «Что произойдет в этой истории?» - то его вопрос касается развертывания интриги. Интерпретатор предстает в качестве детектива, охотника, который подмечает приметы с целью придания истории смысла. Знак, по которому «совершается узнавание» в художественном вымысле, отсылает к тому же типу познания, что и след, примета, отпечаток, подпись и прочие знаки, которые позволяют идентифицировать и воссоздать событие [Деррида, 1995].

«Моделью такого типа познания, в отличие от дедукции, является искусство охотника, который расшифровывает историю движения зверя по оставленным им следам» [Гинзбург, 1994, с. 36-37]. Такое последовательное напряженное познание-действование ведет к меняющейся, неустойчивой идентификации-воссозданию на основе «отмечаемых признаков».

Наряду с охотой, такое познание имеет и сакральную модель - диви- нацию - построение будущего, а не воссоздание прошлого - что также сопровождается состояниями неустойчивости при воссоздании событий. «Возможно, сама идея художественного текста» в соответствии с оригинальной мыслью Гинзбурга, «впервые возникла в сообществе охотников, из опыта дешифровки следов. Охотник в этом случае оказался первым, кто «рассказал историю», потому что он был единственным, кто мог прочитать в немых (а то и почти незаметных) следах, оставленных жертвой, связную последовательность событий» [Гинзбург, 1994, с. 36-37]. Охотник, а не кто-либо еще, в нашем понимании - интерпретатор, а не автор при взаимодействии с метаязыковыми репрезентациями «находится» в состоянии постоянной неустойчивости, тем самым способствуя «смене горизонта» дивинации «становящейся» системы когнитивной гармонии целостного повествовательного текста.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >