«Многослойность» пространства—времени в современных международных отношениях

Современный мир в дискурсе международных исследований можно охарактеризовать как разноуровневую (многоэтажную) систему, состоящую из множества разновеликих акторов, взаимосвязей, полей взаимодействия между ними и подсистем, организующих эти взаимодействия, и одновременно как сложную систему, где взаимодействия элементов внутри структуры и вне ее со средой системы дифференцированны, функционально упорядоченны, изменчивы и обладают пространственно-временным измерением.

Под «пространством» в философском смысле понимается универсальная форма бытия материи и времени, а под временем понимается прежде всего физическое свойство реальности, выражающееся в последовательности сменяющих друг друга событий[1]. Географическое пространство — совокупность взаимоотношений и взаимосвязей между географическими объектами, расположенными на конкретной территории и развивающимися во времени — трехмерно, а территория — двухмерна, т.е. территория — отграниченная часть плоскостного расположения материальных объектов. В страноведении территория является обобщающим ресурсом, поскольку объединяет все виды природных ресурсов, народонаселение, производственные мощности, культурный и интеллектуальный потенциалы[2]. В международных отношениях таким ресурсом выступает пространство. В мировом комплексном регионоведении обобщающим ресурсом является трехмерное пространственно-временное поле регионально сегментированного мирополитического взаимодействия, т.е. поле взаимодействия с фиксированными или изменяющимися дистанциями и «различениями» взаимосвязанных глобальных регионов мира, составляющих единое пространственно- временное измерение мирополитических взаимодействий.

? Пространство следует рассматривать в единстве с категорией времени. В научном понимании это двуединство предстает как всеобщие формы существования материи. Пространственные характеристики при этом описывают положение данного объекта в момент времени t относительно других объектов, временные характеристики — движение от одного момента времени до другого.

Выделим две особенности понимания пространства, времени и их взаимосвязи. Одна — пространство удается осязать, лишь мысленно разделив его на части («объект относительно другого объекта»). Можно определить пространство относительно другого пространства, но в этом случае каждое такое пространство оказывается частью пространства—времени в целом. Вторая — движение от одного момента времени к другому не обязательно требует перемещения в пространстве. Движение во времени непрерывно, но положение одного объекта относительно другого может оставаться неизменным даже на очень больших по меркам жизни человека временных дистанциях. Эти и иные соображения позволяют определить пространство как нечто, имеющее предел только вне себя, а время — как нечто, заключающее предел только в себе самом.

КарпикА. П., Осипов А. Г., Мурзинцев П. П. Управление территорией в гео- информационном дискурсе. Новосибирск : Сибирская государственная геодезическая академия, 2011. С. 25—26.

Пространственное и временное измерения в дискурсе международных исследований можно рассматривать как в теоретическом, так и в прикладном ракурсе[3]. В теоретическом ракурсе пространственное и временное измерения современного мира как системы не входят в предметное поле классических международных отношений и мировой политики, а если и входят, то не являются для них структурообразующими. Это не значит, конечно, что категории пространства и времени отрицаются, исследуются физико- географические аспекты пространства: территория как объект внешнеполитических интересов, и как ее новые формы — киберпространство, информационное пространство. А категория времени способствует пониманию начала и конца процесса, его длительности и этапов. Однако появление новых видов пространства может мешать исследованию традиционных его форм. Так, специфика киберпространства заставляет усомниться в справедливости применения категории пространства—времени: в сетевой среде пространство лишается однозначной географической определенности, а понятие времени не привязано ни к какому часовому поясу. Новые виды пространства могут изучаться через исследование новых свойств традиционных видов пространства. Одна из сущностных характеристик киберпространства — трансграничность — может быть воспринята через изучение трансграничности и наднациональности как нового проявления традиционных форм пространства. При этом разные виды пространств могут существовать параллельно, а анализ их параллельного существования может помочь пониманию эволюции нынешнего мирового порядка. Например, пространство трансграничного Интернета не признает государственных границ, а традиционный государственный суверенитет не умеет позиционировать себя в киберпространстве. Сосуществование государственного суверенитета традиционного государства и Интернета в параллельных пространствах — проявление эволюции государственного суверенитета как отражения эволюции мирового порядка[4], связанной с новым технологическим уровнем человечества на конкретном этапе его исторического развития.

ОПонятие «территория» характеризует физико-географическую и природно-биологическую реальность. Понятие «пространство» в политике, экономике, практике в целом, а также в гуманитарных науках относят обычно к реальности социальной (пространства экономическое, политическое, конфессиональное, информационное, культурное, правовое и т.д.). Соответствующие явления взаимосвязаны, но нетождественны друг другу....

Во всех этих случаях пространство оказывается не чем иным, как виртуальной конструкцией, создаваемой в целях построения некоей концепции, теории, т.е. ради организации представлений, на основе и при помощи которых могут выстраиваться и воспроизводиться социальная практика и/или ее часть....

И здесь особое значение приобретает тот факт, что территория социума способна вмещать множество пространств.

Косолапов Н. А. От территории к пространствам: политико-исторический экскурс // Транснациональные политические пространства: явление и практика / отв. ред. М. В. Стрежнева. М.: Весь мир, 2011. С. 26—28.

В силу сложности понимания их взаимодействия пространственное и временное измерения как автономные категории обычно не становятся объектом изучения в международно-политических исследованиях классического типа, поскольку эти проблемы связаны с неясностью критериев ограничения временных и пространственных промежутков для изучения истории развития явлений, т.е. с их неизменяемостью / изменяемостью в течение рассматриваемого периода времени и изменением пространства при их историческом развитии. Дело в том, что пространственное и темпоральное измерения предстают в научном дискурсе международных исследований как свойство пространственности (территориальности) и темпоральности, имманентное всем явлениям. Поэтому возникает парадокс: не являясь предметом изучения или структурообразующим понятием, пространственное и временное измерения одновременно присущи любому международному исследованию в прикладном ракурсе в рамках предметного поля практически любой гуманитарной и социальной дисциплины, так или иначе связанной с международными отношениями. Но пространство и время конечны или же бесконечны в зависимости от угла зрения и местоположения исследователя. Глобализация современности (Э. Гидденс), фиксирующая наше внимание на комплексе отношений между локальной вовлеченностью (обстоятельствами соприсутствия) и взаимодействия на расстоянии (связи присутствия и отсутствия), основана на повышении уровня пространственно- временной дистанциации, «растягивании» пространства и «сжатия» времени. Социальные отношения, в традиционных обществах встроенные в локальные контексты, в современном обществе глобализируются таким образом, что локальные отношения начинают формироваться реальностью, находящейся за тысячи километров от локальных отношений, т.е. способы связи между различными социальными контекстами и регионами как бы «растягиваются» на всю поверхность земного шара. Этот процесс носит диалектический характер, поскольку он имеет и обратную сторону: локальные отношения могут развиваться в направлении прямо противоположном сформировавшим их глобальным отношениям[5].

ПОтделение времени от пространства не должно рассматриваться в качестве прямолинейного процесса, никогда не обращавшегося вспять или имеющего всеобщий характер. Напротив, как любая из тенденций развития, он обладает диалектическими свойствами, провоцируя на противоположные описания. Более того, разъединение пространства и времени создает основу для их воссоединения в отношении к социальной деятельности. Это легко показать на примере расписания. Расписание, например указатель времени отправления поездов, может на первый взгляд показаться всего лишь временным графиком. Но фактически это инструмент упорядочивания пространства—времени, показывающий одновременно и куда, и когда прибывают поезда. Как таковое, расписание обеспечивает комплексную координацию поездов и перевозимых ими пассажиров и грузов на протяжении значительных отрезков времени—пространства.

Гидденс Э. Последствия современности : пер. с англ.. М.: Праксис, 2011. С. 133.

Существует представление о высвобождении социальных систем от влияния пространства—времени, т.е. о «вынесении» социальных отношений из местных контекстов взаимодействия и их перестройке в неограниченных пространственно-временных масштабах[6]. В англосаксонской традиции исследования мировой политики и международных отношений есть поэтому достаточно распространенная радикальная точка зрения об «исчезновении пространства» (что предполагает и исчезновение времени, т.е. «сворачивание» пространства и времени в одну точку—линию) в «плоском» поступательно развивающемся от одной точки развития к другой глобальном мире и об «освобождении» человечества от пространственной / временной дифференциации (теория Т. Фридмана о «плоском мире»), фактически основанная на гидденсовской теории «дисконтинуистской» интерпретации современного социального развития, критикующей концепции социального эволюционизма. Более «умеренные» и реалистично мыслящие исследователи-международники критически относятся к такому радикальному тезису, но также подчеркивают, что дифференциация пространства, включающая в себя такие категории, как «географическое положение», «географическая близость/удаленность», и времени (цикличность / этапы развития) утрачивает свое значение по мере усиления процесса глобализации.

Такая точка зрения не лишена серьезных оснований, если подразумевать под «пространством» достаточно ограниченную урбанизированную часть современного мира, структурно находящуюся на одном временном отрезке развития и называемую постиндустриальной, или развитой, т.е. построившей открытый социальный порядок и конвертировавшей его конкурентные преимущества в качественно более высокий уровень экономического развития, или же если рассматривать эту часть мира и урбанизированные точки неурбанизированного пространства и ограничивать исследования либо материал для построения теорий и концепций только этой частью мира, считая, что она является главной. В соответствии с этой точкой зрения «периферия» либо всегда останется периферией в силу центрированного характера мировой системы, либо будет постепенно преобразована, «подтянется» и войдет унифицированной частью в состав «урбанизированного центра». Но понятие «сжатие пространства» имеет две ипостаси: сжатие как коммуникационное сближение, т.е. рост связанности, доступности, проницаемости пространства, воспринимаемое позитивно, и локационное сжатие — стягивание освоенного пространства, которое может порождать концентрацию, доходящую до поляризации, когда ресурсов развития перестает хватать для перифирии, что воспринимается, естественно, негативно, или же если произойдет глобальный катаклизм или мировая катастрофа (природная либо рукотворная)[7].

П Географическое разнообразие отдельных регионов, стран и континентов делает практически невозможным представление о неком едином, магистральном образе мирового развития, будь то его цивилизационные, социальные, политические или экономические контексты. Образ (образы) мирового развития — это системы скоординированных «цепочек», или кластеров, целенаправленных, специфических географических мегаобразов, включающих в себя устойчивые представления о динамике геопространственного развития тех или иных страт человеческих сообществ. Сложность исследования подобных географических образов состоит в необходимости согласования различных представлений о внутренней и внешней динамике отдельных мегаобразов.

Замятин Д. Метагеография: пространство образов и образы пространства. М.: Аграф, 2004. С. 58.

Однако наряду с «плоской» современной частью мира по-прежнему существует и традиционная часть — «сферическая», хотя благодаря глобализации и связанным с ней новым технологиям «сферическая» часть мира достаточно быстро (прежде всего технически и инфраструктурно), но неравномерно (технологически и содержательно) «уплощается». Жизнь наполнена контрастами между «плоской» и «сферической» частями мира (городские макроагломерации Нью-Йорка, Лондона, Токио, Москвы, Нью-Дели, Мехико, Рио-де-Жанейро, Мумбай, Шанхая, Чунцина и их пригороды или/и места проживания племенных социальных организаций в Афганистане, Африке, Австралии, на Кавказе и т.д.), и переход из одной части в другую сопряжен со сложностями. Перенесясь на скоростном транспорте (самолет, «сапсан» и т.д.) со скоростью 300—900 км/ч в другую урбанизированную точку страны или мира, вы двигаетесь дальше с максимальной скоростью 5—90 км/ч, и это передвижение может быть ограничено и/или затруднено пространственным (географическим) фактором. Страшны не только расстояния, но и способы их преодоления, т.е. «доступность» пространства, косвенно определяемая транспортными изохронами (социальная, технологическая и другая доступность)[8]. Мобильный телефон и Интернет сокращают расстояние и «уплощают» мир, но пока не могут физически перенести индивидуума в любую точку мира и/или мгновенно поменять восприятие им жизни. Кроме того, применение современных технологий транспорта и связи может ограничиваться разными причинами. Скажем, зоны доступности приема сигналов сотовыми телефонами в Москве и Подмосковье сильно различаются, например, с такими зонами в Томской области или джунглях Амазонки. Вообще говоря, карты доступности приема сигналов сотовыми телефонами в различных регионах достаточно хорошо иллюстрируют проблему доступности связи как способа интеграции пространства.

Таким образом, развитие пространства:

  • — инерционно и в высокой степени зависит от унаследованных факторов;
  • — практически всегда неравномерно как из-за географических факторов, так и из-за неравномерности экономического развития, вызванного различной степенью конкурентоспособности (как экономической, так и политической);
  • — соотношение пространств разных типов неравномерно меняется, создавая проблемы, требующие осмысления и решения;
  • — каждый из типов пространств имеет свои типы институализации, которые конгломерируются, но практически не синтезируются;
  • — каждый из типов пространств имеет свои типы времени.

dПредставления о качественной однородности или неоднородности времени существенным образом влияют и на его количественные измерения. В первом случае предполагается существование некоторой универсальной абсолютной шкалы времени, расстояние между отдельными точками которой зафиксировано раз и навсегда (временной интервал между двумя данными событиями всегда неизменен). В рамках второго подхода никаких фиксированных промежутков времени между событиями не существует и мера времени зависит от субъективных представлений каждого человека (ср.: с тех пор прошло много времени, мало времени, мгновение и т.д.).

Отсюда вытекают и различия в определении понятия скорости течения времени. В первой концепции время не имеет собственной меры, оно измеряется движением, т.е. в конечном счете пространством, — достаточно вспомнить школьную формулу «время = расстояние/скорость», или тот факт, что все привычные единицы времени — секунда, минута, сутки, год и т.д. — непосредственно определяются на основе движения небесных тел. В контексте же представлений второго типа время не только обладает собственной мерой, но и может служить для определения характера процесса (время текло медленно, быстро летело и т.д.).

Савельева И. М., Полетаев А. В. История и время в поисках утраченного. М.: Языки русской культуры, 1997. С. 81—82.

В реальной жизни два типа пространства (сферическое и плоское) и соответствующие им типы времени (циклическое, линейное и циклическо-волновое, соответствующее синкретическому миру постиндустриальных обществ), каждое из которых, в свою очередь, имеет свою скорость протекания, как бы накладываются друг на друга, создавая единое и одновременно структурно дифференцированное «многослойное» пространственное поле сосуществующих во времени, но при этом находящихся на разных временных этапах своего развития международных отношений и мировой политики, хотя их соотношение и меняется не в пользу «сферического» все быстрее и быстрее, что действительно говорит о «сжатии» времени и «растяжении» («уплощении») пространства, уменьшении влияния пространственного («преодоление» пространственного фактора) и, по-видимому, увеличения значения временного фактора (увеличение «ценности» времени) по мере развития человечества.

ЛЕсли в традиционном обществе время рассматривается как свойство реальности, выраженное в непрерывном существовании, а религия трактовала его как сферу жизни, смерти, воскрешения, в которой реализуется план Бога, что предполагает такие временные периоды, как «вечность», «день господен», «час», «ныне» и т.д.,то с зарождением сложного социума становилось все очевиднее, что время обретает множество сущностей.

Ныне происходит «переоткрытие» времени... Переоткры- тие времени предполагает отказ от простого линейного движения от прошлого к настоящему и будущему, замена его сложными нелинейными взаимодействиями.

Кравченко С. Становление сложного общества: к обоснованию гуманистической теории сложности. М.: МГИМО-Университет, 2012. С. 29, 30, 31.

Прогнозы развития, связанные с «пульсацией» времени—пространства, зависят от того, в каком масштабе времени и пространства мы анализируем пространственно-временной ряд событий. Схема освоения пространства многовидовая и многоволновая. Стадия освоения постранства может трактоваться как расширение, но в определенный момент времени инновации затухают и начинается процесс концентрации, при котором происходит потеря освоенных ранее пространств[9]. Такое понимание не исключает как «реванш» традиционного времени—пространства, так и попытку «поглощения» традиционным временем—пространством более современного в надежде на возвращение когнитивного образа мира традиционных обществ прошлого. Верно и обратное: умелое освоение пространства убыстряет течение времени и ускоряет развитие, «поглощая» традиционное пространство—время и маргинализируя занимаемое им пространство.

ОВремя в восточных культурах воспринимается иначе, чем в западных, и даже внутри одного культурного региона представлеия о нем различаются от страны к стране. В США и Мексике, странах Западного полушария к времени относятся столь различным образом, что это вызывает серьезные споры между народами. Даже в пределах западной Европы отношение к времени, например в Швейцарии, имеет мало общего с тем, как относятся к времени жители соседней Италии. Таец оценивает ход времени не так, как японец. В Британии будущее открывается перед нами, а на Мадагаскаре оно втекает в затылок человека, надвигаясь на него сзади.

Льюис Р. Столкновение культур : пер. с англ. М.: Манн, Иванов и Фабер, 2013. С. 73.

0 Время — определяющее условие телесного существования, устранив которое мы оказываемся вне этого мира. Собственно поэтому в эсхатологической литературе обычно говорят о конце мира как о конце времени, но не о конце пространства. Если мы вводим по отношению к временной категории критерий прерывности, тогда и тела как непрерывные более не могут существовать. Скорее всего, они не могут существовать и как таковые, поскольку прерывность времени создает зоны пространственного распыления мира. Описываемый процесс объективен и неизбежен, весьма нежелателен сточки зрения стабильности мира и поэтому требует субъективной этической оценки и соответствующего ответного поведения человека.

Зеленев Е. И. Постижение образа мира. СПб.: Каро, 2012. С. 34.

Простой факт, на который не часто обращают внимание: в примитивных и традиционных обществах часы не нужны, поскольку время определяется по солнцу, а производственная деятельность не требует более точного его измерения. В современных обществах часы не нужны, поскольку время и так окружает нас повсюду: на экранах ноутбуков и нетбуков, мобильных телефонов, навигационных систем, автомобильных компьютеров, в радио-и телеэфире и даже на дисплеях микроволновых печей и духовок. Одновременно время становится все большей ценностью, хотя бы из-за того, что компьютеризация позволяет «втиснуть» в его стандартизированные отрезки возможность выполнения все большего количества задач. Понимание процесса изменения характера времени в историческом развитии начинает получать свое отражение и в исследовательской литературе, прежде всего исторической[10], но изучение понятия времени в связи с развитием человеческого общества — задача не только истории.

Но, сократив расстояния на планете почти до нуля, количество поступающей и передаваемой информации увеличилось настолько, что даже летай «Конкорды» каждую секунду, они не передали даже сотую долю тех данных, что проходят по Сети сейчас. Количество информации и скорость обмена данными уже вышли за пределы восприятия психики нормального среднего человека. Эта скорость увеличивает ритм жизни, укладывая в одну минуту то, на что в прошлом потребовалась бы неделя....

Следующий прорыв в средствах связи — передача информации посредством прямого контакта разумов на расстоянии. Вероятно, это случится тогда, когда объемы данных увеличатся настолько, что не смогут быть переданы с требуемой скоростью. Чисто физиологически есть мнение, что наш мозг способен к такому стилю общения. Если на подобного рода коннект будет цивилизационный спрос, то предложение не заставит себя ждать.

Смирнов Р. Не вышли временем. Чего стоит в наши дни пробежка от рождения до смерти // Независимая газета. 2012.14 нояб.

Необходимо отметить, что новейшие исследования культурной нейронауки (cultural neuroscience) показывают, что лингвистическая принадлежность может быть связана с разными типами ментальности (теория лингвистической относительности) и разными взглядами на мир. Как отмечает профессор Ю. Александров, метафору времени в пространстве люди располагают в зависимости от того, на каком языке они разговоривают и как они пишут: если вы попросите русского, англичанина, еврея, араба и японца положить два яблока — одно целое, другое надкусанное — на стол, чтобы изобразить последовательность процесса надкусывания, то англичанин и русский слева поместят целое яблоко, а справа надкусанное, говорящий и пишущий на иврите или арабском положит яблоки строго наоборот, а японец расположит их вертикально[11]. Такое размещение предметов и выстраивание логических цепочек связано с процессом создания текста: слева направо по горизонтали, справа налево по горизонтали или по вертикали слева направо или справа налево.

Интересно в этой связи, что китайцы до середины XX в. использовали вэньянь (классический письменный язык), на котором писали сначала справа налево сверху вниз (традиционные тексты), а затем слева направо, причем слева направо сначала сверху вниз, а потом по горизонтали. Причем у китайцев Восточной Азии (Тайвань, Сингапур) этот процесс до сегодняшнего времени может происходить как слева направо сверху вниз, так и справа налево по горизонтали или даже справа налево сверху вниз.

d Каждое общество формирует свои правила в отношении времени, которые разделяют и понимают все члены этого общества.

Хэммонд К. Искаженное время. Особенности нашего восприятия времени : пер. с англ. М.: Livebook, 2013. С. 27.

Новое направление научных исследований — культурная нейронаука, объясняющая процесс специализации нейронов мозга относительно конкретных поведенческих актов, связывает возникновение пространственных и временных дифференциаций (включая политическое пространство) и психологических предпочтений таких дифференциаций в зависимости от социальной и культурной среды, что позволяет по-новому объяснять и существование пространственно-временных дифференциаций в комплексном регио- новедении[12]. Однако вряд ли следует делать это основой расового или цивилизационного национализма, подобно теориям некоторых российских или китайских ученых[13], тем более что это противоречит последним исследованиям по расшифровке генома человека, не подтвердивших научными методами наличие отдельных китайского и африканского очагов цивилизации[14].

В то же время, казалось бы, локальные проблемы, характерные для «сферической» части мирового пространства и связанные с тем, что эти части мира находятся на других этапах развития, могут выходить на глобальный уровень, хотя иногда весьма причудливым образом (Таджикистан, Руанда и Дарфур, Синьцзян, Тибет, Чечня, пиратство у берегов Сомали, проблемы Афганистана и Ирака, экологические проблемы Китая для его соседей и с точки зрения «парникового эффекта», несменяемость политических режимов в Тунисе, Египте, Ливии и последовавший за этим кризис на Ближнем Востоке и т.д.), показывая диалектическую связь влияния локального и глобального, но одновременно и создавая ложное представление о возможности пространственно-временного «реванша» сферического мира. В частности, понятия обществ-конгломератов, обществ с анклавно-конгломеративной структурой, обшеств-гибридов, «спаянных» из традиционных или архаизированных частей (т.е. сферический мир, порядок естественного социально-политического доступа), и современных (т.е. плоский мир, открытый социально-политический порядок) в концепциях Н. А. Симонии, а затем А. Д. Богатурова основаны на идее сосуществования в реальной жизни обществ с разным типом пространственно-временной и структурной организации и, соот- вественно, необходимости учитывать эти структурные факторы при построении теорий как социальных, политических, так и ми- рополитических взаимодействий.

ОПолитическая организация не просто осуществляется в пространстве. Она самым непосредственным образом связана с использованием различных свойств тех или иных пространств. Одно дело, когда люди расселены в бескрайней африканской пустыне; совсем другое, когда их обиталищем становится небольшой затерянный в океане полинезийский остров...

Одни и те же географические факторы могут играть различную роль, в зависимости оттого, как люди их используют. Удобное урочище при слиянии рек может стать предметом соперничества живущих в долинах этих рек племен. Однако эту территорию можно превратить в место создания межплеменного поселения, или полиса — центра устойчивого союза племен. Огромная река может разделять живущих по ее берегам людей, а может стать своего рода стержнем, объединяющим их в общую империю или цивилизацию. Многое здесь как раз и зависит от политических институтов.

Ильин М. В., Мелешкина Е. Ю. Балто-Черноморье: времена и пространства политики. Калининград : Издательство РГУ им. И. Канта, 2010. С. 25.

d На необъятной равнине, без определенных границ, при разбросанности народных сил русская общественность неизбежно должна была сложиться на началах демократизма, без строгого и четкого определения классовых перегородок. Те сословия и та резкая грань, которая наблюдается в Западной Европе еще в Средние века и держится вплоть до XIX века между аристократом и мужиком, купцом и духовным лицом — в России суть явления значительно более позднего времени и притом в формах значительно более бледных, чем какими они сложились на Западе.

...Раздвоенность русской жизни, сиденье “между двух стульев”, европейским и азиатским, сильно отразилось на характере, на всем духовном складе русского человека. Внутренние противоречия жизни породили неуверенность в себе, разлад с самим собою;

лишили надлежащей, в решительные минуты, устойчивости и определенности действий; сказались шатаньем умов, бросаньем из одной крайности в другую... В результате — та неприспособленность к жизни, та разочарованность и никчемность, что так ярко воплощена в русской литературе в художественных образах Печорина, Гамлета в Щигровском уезде, Обломова, героев Чехова и им подобных.

...С другой стороны, эта же самая раздвоенность жизни, поставив русского человека лицом к лицу с двумя мирами: родственным и чуждым, увеличила запас его наблюдений, раздвинула его умственные горизонты, углубила его мысль.

Шмурло Е. Россия в Азии и в Европе. Прага: Я. Отто, 1926. Eurasian Review. V. 5, 2012. С. 101.

Признавая существенные контрасты двух типов пространства-времени, оптимисты (Э. Гидденс, Т. Фридман и др.) делают предположение, что именно «плоский» мир является неизбежной перспективой развития «сферического» мира. Такая постановка вопроса означает «трансформацию» и отмирание пространствен- ности как фактора международных отношений и ограничивает его анализ рамками встроенных в систему глобальной мировой политики политико-экономических концепций регионализма, регионализации и трансрегионализма как прежде всего экономических процессов мирового хозяйства (интеграция и трансрегионализм / региональная интеграция / регионализм / регионализация). Ряд теоретиков-скептиков (например, И. Валлерстайн, А. Франк,

С. Сандерсон, Харм ду Блэй и др.), однако, сомневаются в необратимости «сжатия» мира в одну-единственную «плоскость—пространство» и продолжают анализировать пространственные и временные факторы в мировой политике как структурообразующие (теории центра / периферии, мир-систем, разнотипных цивилизаций, влияния места). Именно структурное неравенство и функциональная дифференциация элементов мировой системы и взаимосвязей между ними, как считают представители второй точки зрения, является залогом ее существования и развития. Одновременно часть вполне респектабельных исследователей говорит о возможности концептуализации такой точки зрения вплоть до создания незападной (точнее, незападоцентричной) теории международных отношений, объясняющей мир на основе представлений, господствующих в периферийных (незападных) районах мира дифференцированного (т.е. не «плоского») пространства, или с соответствующей региональной точки зрения (А. Ачария, Б. Бузан идр.)[15].

Третьи, придерживающиеся прагматических и конструктивистских взглядов (М. Фарелл, Б. Хетте, Л. ван Лангенхоф, М. В. Стрежнева, Н. А. Косолапов, Н. Г. Федулова, Ф. Г. Войтолов- ский, И. Л. Прохоренко, Е. С. Громогласова идр.), настаивают на необходимости изучения новых свойств пространства — транснациональности и наднациональности — с целью их более полного и адекватного использования в спонтанно или целенаправленно конструируемой реальности[16], в то время как их конструктивистские оппоненты (например, Харм ду Блэй) настаивают на необходимости дополнительного и более тщательного изучения феномена «силы места» и вызываемой ею дифференциации и мирового пространства[17]. Такая постановка проблемы допускает возможность интеллектуальной деконструкции пространства не по географическому, а по проблемно-аналитическому критерию.

Понимание пространства—времени как интегральной категории позволяет аналитически разделять его на подпространства / категории пространства: экономическое, политическое, социальное, культурное, физическое и соответствующие им научные дисциплины, каждая из которых специализируется на изучении каждого из видов пространств по отдельности с помощью специальных, присущих только этим дисциплинам методологии и методов. Фундаментальной закономерностью жизни является несовпадение «собственнного времени» изменения разных типов пространств: экономическое пространство более динамично, чем социальное, а политико-географическое трансформируется еще медленнее, чем первые два, но быстрее, чем культурно-цивилизационное.

Наложение пространств разных типов, эволюционирующих с разной скоростью и в соответствии со своими закономерностями, в реальной жизни создает их дифференциацию, связанную с временной и региональной спецификой, соположенную с собственной дифференциацией каждого подвида и категории пространства.

? Изучением исторической эволюции и современного состояния, управлением и прогнозированием процесса дифференциации и одновременно интеграции сегментированных по географическим и временным признакам пространств разных видов и типов в единое мировое пространство и занимается мировое комплексное регионоведение как научная дисциплина.

Представляется важным отметить противоречие современной западоцентричной теории международных отношений. Современные западные теории международных отношений в целом до последнего времени оспаривали концепцию необходимости учета структурного влияния пространства и времени на региональные сегменты международных отношений или, по меньшей мере, относятся к этим идеям с большим скепсисом[18] по вполне понятной причине — существующей опасности «закостенения» каких-либо региональных посистем на этапах автаркического состояния из-за неспособности политических элит обеспечить развитие в соответствии с практикой передовых мировых стандартов. Одновременно в англоязычном сегменте «внутреннего регионоведения» (т.е. в изучении процессов внутри национального государства) в Европе и США — экономической географии (economicgeography), политической и гуманитарной географии (political geography, human geography), пространственной экономики (spatial economy) и региональной науке (regional science) эти идеи не только давно и плодотворно разрабатываются[19], но и вызвали появление специальной методологии межрегионального и регионального анализа[20].

Цикл лекций Олина (Ohlin Lectures) в Стокгольмской школе экономики Пол Кругман посвятил проблеме «возвращения» пространства в экономическую теорию, что можно воспринимать как инкорпорирование политического начала в экономическое, т.е. как «возвращение» политической экономии, отброшенной после 1990-х гг. повсеместным триумфом эконометрического начала в экономической теории. Кругман показал, как пространственный фактор сначала был инкорпорирован в немецкую экономическую теорию 1930—1940-х гг. (работы В. Кристаллера, А. Лота[21]), потом в 1960-х гг. в американскую региональную науку (Regional Science) У. Изардом[22], а потом был полностью проигнорирован в основном из политических соображений доминирующими на конкретном этапе современными западоцентричными экономическими теориями ультралиберального толка, которые и привели мир к финансово-экономическому кризису. В настоящее время в экономику возвращается не только пространство, но и культура (как часть пространства или же как самостоятельная дефиниция)[23]. Эти новые явления заостряют вопрос о путях трансформации традиционных дисциплин и синтезе их в интегративные и комплексные подходы, которые позволяют адаптироваться к реальности, в которой убыстряется ход изменений по мере развития человечества.

Кроме того, «экономизированная» концепция Д. Норта, Д. Уоллиса и Б. Вайнгаста[24] о разных типах порядков социально-политического доступа также может иметь пространственно-временную интерпретацию, что получило отражение в мировой науке о международных отношениях в ее наиболее продвинутой англосаксонской версии, но проигнорировано другими национальными традициями, включая российскую, индийскую и китайскую.

^Экономическое развитие территории опирается не столько на собственные богатства, сколько на устойчивый взаимный интерес экономически разнородных регионов, соединяющие пути между которыми проходят через данную «счастливую» местность. Фактор центральности особенно важен там и тогда, когда традиционные формы экономики себя исчерпали, когда город или регион попали в полосу бедности или кризисов. Суметь привлечь к себе транспортные потоки — вот шанс к развитию и расцвету в такой ситуации.

Важно, что сама по себе центральность не гарантирует успеха, но должна сочетаться с адекватной инициативой — использованием открывающихся возможностей. Любопытным моментом является фактор времени. Поскольку в центре имеется не одна точка, но достаточно большая область с множеством населенных пунктов, каждый из которых в начале имеет примерно равные шансы, выигрывает тот, кто начинает первым. Когда пути прокладываются именно через данный пункт, начинается лавинообразный процесс утверждения его как единственного центра, и остальные пункты уже не могут подняться. В лучшем случае они могут служить в качестве вспомогательных опорных пунктов для этого центра.

Розов Н. С. Колея или перевал: макросоциологические основания стратегий России в XXI веке. М.: РОССПЭН, 2011. С. 540.

Как оказалось, абстрактные дискуссии о процессах построения теории в методологии науки и их интерпретации Т. Куном, К. Поппером и И. Лакатошем имеют вполне конкретные последствия в виде неверно описываемых мировых процессов и плохо спрогнозированных социальных или экономических кризисов, подобно финансово-экономическому кризису 2008 г.[25] Анализ пространственных факторов в экономике остался только в сфере политической и гуманитарной географии, маргинализированных в 1990—2000-е гг. в мировой науке по сравнению с ультралибераль- ными экономическими и политическими теориями Дж. Сакса, раннего Ф. Фукуямы и др., возникшими на гребне триумфа теорий глобальной экономики ультралиберального типа. Показывая принципы связи географического и экономического пространства, их взаимовлияние и способы анализа этого взаимодействия, экономист П. Кругман отметил, подобно международнику А. Джорджу, что: «[ohJ ...использует субъективный набор источников для того, чтобы обосновать точку зрения, в соответствии с которой существуют стержневые идеи, которые имеют важный смысл в свете недавнего экономического анализа, но которые были неприемлемы для мейнстрима современной экономической мысли потому, что они не во всех случаях поддаются моделированию»[26].

ПНаш мир — не плоский.

Развитие — на любом географическом уровне — процесс негладкий и нелинейный. В одних регионах экономический рост начинается раньше, в других позже. Географические различия в уровне жизни сначала сливаются, затем сглаживаются, причем быстрее всего на локальном уровне, а на более высоких уровнях процесс замедляется под влиянием географических факторов. Это — эмпирические закономерности, выведенные на основе успешного опыта развития за последние 200 лет.

Новый взгляд на экономическую географию. Доклад о мировом развитии 2009. М.: Весь мир, 2009. С. 7.

Интересно, что единство времени и пространства в своеобразной форме получило отражение в просторечных формах языка: люди говорят и будут продолжать говорить «встретимся где-то в районе четверга» или «встретимся около одиннадцати», соединяя категории времени и пространства в повседневной речи, причем такие лингвистические соединения есть в разных языках, а значит, они естественны для человеческого сознания, отражая окружающую нас реальность пространственно-временной взаимосвязанности. Другое дело, что уловить и правильно объяснить эту связь в общественных науках — очень непростая задача, так как синтез пространственно-временного подхода и структурных закономерностей региональных сегментов мира трудное дело.

Теории регионального уровня как бы восполняют «пробелы» в концепциях мировой политики, основанных на превалировании «плоского» мира. В некоторых, самых продвинутых из них, делается попытка представить незападное (незападоцентричное) видение: видение не из центра мировой системы, видение как бы «с другого регионального пояса / полюса», с точки зрения логики другого регионального комплекса, другого временного этапа развития, или синтетическое, комплексное, объективистское видение всего мирового процесса. Представители этих взглядов считают, что в исследованиях можно абстрагироваться от сохраняющегося деления мир на «плоский» и «сферический», акцентировать внимание только на его «плоских» (здесь географический источник запа- доцентризма) или только на «сферических» сегментах (здесь источник антизападничества, или востокоцентризма).

Но можно рассматривать проблему, в частности, с точки зрения путей трансформации одного и другого объектов в новое качество каждого из них и как проблему «сращивания» в специфические конгломераты или гибриды, либо синтеза в новое комплексное научно-синтетическое (теоретическое) видение. Такая постановка проблемы дает дополнительный импульс дискуссии о возможности построения незападной теории международных отношений и

Раздел II 165

решении проблемы демократического транзита путем концептуализации понятия незападной демократии, основанной, в частности, на идее разного типа влияния пространственно-временного фактора на региональные сегменты мира, а также различных сегментов регионального уровня на глобальный и анализа этих процессов с прикладной точки зрения.

Такое понимание проблемы позволяет, «не отменяя» общей теории международных отношений и общих политологических закономерностей, расширять теорию, развивая те области теоретического знания, которые представляют большую важность для того или иного регионального сегмента мира, что в целом способствует более объективному пониманию мира в его целостности.

Дифференциация и синтез пространства—времени, внешней составляющей которых является контраст и единство разных частей единого мира, не была бы столь актуальной в научных дискуссиях, если бы не находила отражение в краткосрочных и долгосрочных политических процессах, которые необходимо анализировать практикам международных отношений — дипломатам и международно-политическим аналитикам. Например, необходимо оценивать подъем Китая, характер и продолжительность этого подъема, анализировать подъем Азии, роль «новых поднимающихся государств» (Китай, Индия, Бразилия, ЮАР, Иран), роль и перспективы «новых центров силы» (Китай, Индия, Бразилия, Россия, ЮАР, Иран), стран БРИКС. Нужно анализировать роль новых формальных и неформальных региональных образований и организаций, которых насчитывается уже не один десяток (к примеру: ЕС, Североамериканское соглашение о свободной торговле (НАФТА), Южноамериканский общий рынок (МЕРКОСУР) и его подварианты (УНАСУР), Организация исламская Конференция (ОИК), Лига арабских государств (ЛАГ), Арабский социально-экономический совет (АСЭС), Совет сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ), Объединенный совет стран Персидского залива, Союз арабских стран Магриба, Арабский совет экономического сотрудничества, АСЕАН, Региональный форум АСЕАН (АРФ), БИМСТЕК (Индия, Бангладеш, Шри-Ланка, Непал, Бутан, Мьянма, Таиланд), «Форум диалога Индия — Бразилия — ЮАР», ЕврАзЭс, Восточно-азиатский саммит, Экономическое сотрудничество стран Тихоокеанского региона (АРЕС), Тихоокеанский экономический совет сотрудничества (РЕСС), Экономический совет тихоокеанских стран (РВЕС), Тихоокеанская торговля и сотрудничество (PAFTAD), Совет сотрудничества и защиты Азиатско-Тихоокеанского региона, СНГ, БРИКС, Транстихоокеанское партнерство (ТиПиПи / ТРР), Евразийский союз и др.). Нужно спрогнозировать роль и значение политической составляющей экономических региональных процессов, оценивать экономические импульсы политической составляющей региональных процессов, конкурентоспособность различных моделей модернизации, политических систем и моделей политического развития и др. И таких проблем становится все больше и больше.

О Вот, например, как представлял себе метагеографический образ России тогдашний претендент на должность президента Владимир Путин (статья «Россия и меняющийся мир», 27 февраля 2012 г.): «Россию воспринимают с уважением, считаются с ней только тогда, когда она сильна и стоит твердо на ногах». Это — явное обращение к архетипическому образу страны как некоего обобщенного былинного богатыря....

И как главный вывод: «...территория России — источник ее потенциальной силы». И это в точку. Пространство у нас больше, чем время. Недаром, осмысливая отношение западной цивилизации к России, историки подметили: нормальная жизнь казалась европейцу невозможной «там, где в пространстве затерялось время» (Афанасий Фет). Отсюда это детское упорство в играх с Хроносом у отечественных политиков: тасование часовых поясов, переход на летнее время и его же упразднение, перевод чемпионата страны по футболу на систему осень/весна и, возможно, обратно...

Если попробовать взглянуть на все это с точки зрения метагеографии, то можно нарисовать такую картинку.

Пространственное «тело» РФ разрывается сегодня не только по оси Запад—Восток(ЕвроПРО — возрастающая экономико-демографическая мощь Азиатско-Тихоокеанского региона), но и по перпендикуляру Север—Юг (очевидно, неизбежна схватка за Арктику — аф- гано-ирано-сирийско-турецкий вызов)...

Эти геополитические пяльцы — действительно серьезное испытание для российской государственности. А если добавить в эту координатную сетку третье измерение — Недра—Космос (исчерпание легких углеводородов — явная и нарастающая стагнация космических программ России), то силы на разрыв серьезно возрастают. Отсюда и стремление — чисто рефлекторное — сжаться, «заморозить» внутреннее ядро.

Россия на разрыв. Ответом на внешние геополитические вызовы стало «замораживание» внутриполитической ситуации // Независимая газета. 2012. 4 июля. С. 2.

Ясно, что категория пространства—времени не перестает влиять на международно- и внутриполитические явления и трансформирует общие глобальные тенденции в специфические (региональные и локальные), т.е. в практические, проблемы, решением которых необходимо заниматься специалистам-практикам по безопасности, дипломатии, экономике и политике. Трансрегионализм, макрорегионализация и дифференциация пространства являются реальными феноменами, а значит, анализ пространственного и временного измерений имеет существенное значение для прикладных, в том числе прогностических, исследований международных отношений, которыми никто не собирается пренебрегать в реальной жизни.

Таким образом, глобализация, независимо от того, какое ей дается определение, идентифицируется через свойства пространст- венности и темпоральности в их различных проявлениях и, в частности, через процесс трансрегионализма, регионализации (региональной дифференциации) и степени фрагментации в разных пространственных сегментах мира, находящихся на различном уровне своего временного развития, но испытывающих сильнейшее институциональное влияние современности. Эти понятия можно далее конкретизировать — определять применительно к каким-либо сферам (функциональным подсистемам): политике, экономике, культуре, экологии. Глобализацию можно рассматривать комплексно, как явление существенно возросшей взаимозависимости между функциональными подсистемами. Но тогда встает вопрос: взаимозависимости между чем и насколько существенной взаимозависимости?

Как только заходит речь о «конкретной глобализации», мнения начинают резко расходиться. Возникают вопросы не только о том, что в разных сферах (функциональных подсистемах) глобализация реализуется в разных формах, с разной интенсивностью и с различными последствиями, но и об историческом времени (происхождении и развитии) глобализации, ее идеологическом характере и т.п. В итоге представление о глобализации размывается настолько, что в научном дискурсе остается лишь консенсус относительно всеохватное™ этого явления, вызывающего новую дистанциацию пространства-времени, а реально изучаются глобализирующиеся регионы (макрорегионы / глобальные регионы) и трансрегиональные процессы. Именно этот феномен и породил эпатирующее высказывание Б. Бузана и О. Уивера о том, что мировой политики в реальности не существует, это просто научная абстракция.

В соответствии с этим взглядом глобализация воспринимается как вызов или угроза не потому, что она несет распространение более современных институтов, а потому, что она в научно-исследовательской литературе и средствах массовой информации на конкретном историческом этапе может интерпретироваться как синоним униполярности (unypolarity) и материализоваться по-разному на локальном и региональном уровнях. Таким образом, «отторжение» глобализации происходит из-за поверхностного, недостаточно глубокого понимания этого процесса, неумения найти ей адекватную региональную и локальную форму, из-за того, что одна из самых продвинутых региональных форм глобализации (ее американизированная версия) выдается за единственную модель для подражания без учета региональной специфики и некоторые успешные региональные модели (японская, сингапурская, индийская, малайзийская) интерпретируются как вестернизированные модели, а другие (например, китайская) — как конфронтационные (антизападные).

В этой связи феномен Китая и заключается в том, что он сумел найти удачную «китаезированную» форму синтеза глобализированных институтов и национальной специфики (национальная модель глобализации), адаптировав свои локальные институты к глобальной реальности, и пытается приложить их новую «глобализированную национальную форму» к региональному и даже глобальному уровню, чтобы повысить свое место в мировой иерархии. Китаю удавалось это делать до самого последнего времени только потому, что как развивающаяся страна, порвавшая в свое время с мировой системой социализма советского типа, он получил неограниченный доступ на мировые рынки и никто не обязывал его открывать свою экономику для международной конкуренции.

Подъем Китая был достигнут благодаря исключительным уступкам, которые он временно получил от мирового сообщества, «расколов» мировую социалистическую систему советского типа своим фактическим односторонним «выходом» из нее. Однако России, в основном из-за ее глобального военного потенциала (которого не было у Китая) и несформированности внутриполитического консенсуса о необходимости реформирования, такие уступки предоставлены не были. По мере своего подъема Китаю не нужно было ломать или трансформировать существующий мировой порядок, как в свое время Советской

России, поскольку он шел по пути, намеченному Россией в период нэпа, отброшенного частью советской политической элиты «за ненадобностью».

Китай пытается влиять на эволюцию мировой системы «изнутри», направляя ее в нужную для себя сторону. То есть китайская логика заключается в том, что, создав свою, глобализированную версию национальных институтов, приспособившихся к современности, можно попытаться распространить их китаезированную форму на менее успешные, экономически, военно или политически более слабые общества, имевшие с Китаем исторические / вассальные связи, либо с проживающими там мощными китайскими диаспорами, сформатировав их наиболее благоприятным для себя образом и направляя эволюцию существующего мирового порядка в максимально выгодную для себя сторону. В конкретных исследовательских интерпретациях региональных отношений это может использоваться, в частности, как «возвращение в прошлое» на новом витке исторического развития — к модели силового балансирования или биполярности, основанных только лишь на восприятии мира, объясняемом с помощью теорий реализма, а может — как повышение степени вписанности в мировую систему отношений в зависимости от политической конъюнктуры как в мире, так и в самом Китае.

Таким образом, экономически более сильный Китай не обязательно будет непременно представлять собой угрозу для мирового сообщества, потому что он будет более открыт и более зависим от внешнего мира. Но экономически более сильный Китай может становиться все более сильным в военном отношении, что может, при определенном направлении внутриполитического развития, представлять вызов или угрозу для регионального и мирового сообщества, включая Россию. Поэтому и произошло возобновление на новой стадии дискуссии 1970—1980-х гг. в мировом китаеведении, в центре которой был вопрос, является ли современная китайская внешнеполитическая доктрина типологической наследницей ки- таецентристской модели императорской дипломатии, или же современная китайская дипломатия полностью «порвала» с историческим прошлым и признала «западную концепцию Вестфаля», основанную на идее равноправности государств, пусть и частично, в ее универсалистски-коммунистическом, т.е. западном, варианте?

1

Современные интерпретации китайских внешнеполитических аналитиков позволяют трактовать факты международной реальности двояким образом. Это вызывает озабоченность мирового сообщества, поскольку идея «равноправности» государств была привнесена европейской и, дополнительно, европейской универсалистской коммунистической традицией, а рост национализма и поворот к историческому наследию поднимающегося Китая и появление внешнеполитических концепций «современной Поднебесной», «расширяющихся фундаментальных интересов», «культурной супердержавы» делают возможным аналогии с китаецентричными концепциями императорского Китая периода его расцвета времен династий Тан, Сун, Мин и частично периода Цин, особенно в связи с его «десоветизацией» (термин профессора Ли Фэнлиня), т.е. избавления от универсалистских коммунистических идей периода осуществления «советской модели».

^Вызывает раздумья употребление в современном Китае слова «война» в начале нынешнего столетия. Это совпадает с усилением вооруженных сил КНР, а также с намерениями активно действовать на морях и океанах.

В китайском Интернете появляются рассуждения на тему о том, что, дескать, в первой половине XXI века, до 2050 года, Китаю будет необходимо вести шесть войн: войну за Тайвань;

войну за острова в Южно-Китайском море;

войну за Тибет;

войну с Японией;

войну за Монголию;

войну с Россией.

Здесь очерчен круг «стратегических пространств», в которых согласно обыденному мышлению значительной части населения КНР возможно, а то и необходимо, неизбежно применение такого средства «решения вопросов», как война. Такого рода рассуждения официальные китайские власти из Интернета не изымают, хотя в других случаях такая практика существует. К чему готовят население КНР? Что это может означать для нас? Каков подход к понятию «война» в теории и на практике, в реальной политике и в пропаганде в современном Китае?

Галенович Ю. М. Войны нового Китая и его дипломатическая служба. М. : Восточная книга, 2012. С. 6.

Комплексное понимание китайского фактора в мировом развитии по-новому ставит проблему «применения» китайской модели модернизации и использования «китайского опыта» в России: не подражание Китаю, в действительности максимально использующему опыт России (русский нэп в виде дэнсяопиновской концепции «не важно, какого цвета кошка — главное, чтобы она ловила мышей»), трансформации партии марксистско-ленинского типа КПК на ее XVIII съезде в партию «всей китайской нации» подобно трансформации КПСС во «всенародную партию»), как в свое время подражание Западу, а интенсивный поиск национальной модели глобализации, регионализации и трансрегионализма. В свое время такую модель нашли страны Европы, США, Япония, Тайвань, Гонконг, Сингапур, Республика Корея, Китай и другие успешно развивающиеся страны мира.

П...Опираясь на экономические достижения, страны Азии, в первую очередь Китай, сумели существенно увеличить масштабы своего международно-политического влияния. Это увеличение имеет как глобальное, так и сугубо региональное измерение и ведет к объективному снижению влияния ведущих стран Запада, в первую очередь США, в Азиатско-Тихоокеанском регионе, провоцирует на Западе опасения по поводу стремления Китая к региональному доминированию. У Китая вызывают подозрение и раздражение все более явные попытки ограничить рост его влияния. Наиболее очевидная иллюстрация — это поддержание контролируемой напряженности в Южно-Китайском море. Но и в Китае часто звучит, правда, не с высоких трибун, великодержавная риторика.

К великому океану, или Новая глобализация России: Аналитический доклад международного дискуссионного клуба «Валдай». Москва: Совет по внешней и оборонной политике // РИА «Новости». 2012. С. 25.

Б. Бузан и О. Уэвер также справедливо отмечают, что большинство считающихся глобальными проблем (глобальное потепление, транснациональная преступность, международный терроризм) имеют региональную (географическую) природу, неразрывно связаны с территориальной (пространственной) динамикой, т.е. имеют регионально-территориальную базу.

С исследованием регионализации ситуация на порядок сложнее. Регионализацию не обязательно можно понимать как противоположность глобализации. Регионализация, однако, может выступать и в форме противоположности глобализации, усиливать фрагментацию мира. Регионализация может быть самостоятельным явлением относительно локального характера, а может выступать в качестве инструмента управления (ограничения или ускорения) глобализации. То есть регионализация оказывается более конкретным понятием, чем глобализация, поскольку в ее основе лежит понятие региона, одного из таксонов иерархичной дифференциации пространства. Понятие региона — многозначно. Одно из определений региона подразумевает понимание его как географического понятия. Он также может являться функциональной группировкой государств и обществ, которые можно классифицировать по общим для них характеристикам и по общему для всех членов группировки способу взаимодействия с внешним для них миром.

Но регионализация в «расширительном» смысле (усиление зависимости между традиционными регионами) — это одновременно и трансрегиональное сотрудничество в узком смысле этого понятия. Трансрегиональное сотрудничество в «широком» (связь между макрорегионами) смысле — фактически одна из форм проявления глобализации. Так формируется новое понимание современных региональных форм проявления глобализации. Это, в свою очередь, формирует политику преодоления неравномерности последствий глобализации для разных стран и регионов.

d Глобализация может быть осмыслена как процесс (или совокупность процессов), который воплощает в себе трансформацию пространственной организации социальных отношений и взаимодействий — измеряемую с помощью таких показателей, как их протяженность, интенсивность, скорость и взаимодействие, — порождающую межконтинентальные и межрегиональные потоки и структуры активности, взаимодействий и проявлений власти.

Регионализацией можно назвать объединение государств или обществ, связанных между собой функционально или географически, в единую группу, тогда как интернационализация относится к моделям взаимодействий и взаимосвязей между двумя или несколькими национальными государствами независимо от их географического положения.

ХелдД., ГольдблаттД., Макгрю Э., ПерратонД. Глобальные трансформации : пер. с англ. М.: Праксис, 2004. С. 19.

Таким образом, глобализация может пониматься не только в философско-социологическом смысле как новая степень дистанциа- ции пространства—времени, но и в международно-практическом: как возникновение новой, постоянно осовремениваемой мировой системы социальных и экономических институтов. В результате этого процесса национальные экономики сливаются в единую общемировую систему, основывающуюся на новой ступени свободы движения товаров и капитала, распространения современных, более эффективных и открытых социальных институтов, информационной открытости мира, технологической революции, телекоммуникационном сближении стран и регионов, возникновении межнациональных социальных движений, интернационализации образования. Этот процесс сопровождается стандартизацией процессов глобального управления, политических интересов, культуры и ценностей и трансформацией систем ограниченного социального доступа в системы открытого доступа. Глобализация сопровождается процессами регионализации — поиском региональных форм приспособляемости к глобальным процессам, региональных форм открытого социального доступа, и фрагментации — «выпадения» из единого мирового пространства «неуспевающих» за глобализацией даже в ее регионально смягченных формах. При таком понимании глобализации регионализация предстанет как объединение государств или обществ, связанных между собой функционально и/или географически. То есть регионализация может выступать как способ дефрагментации мирового пространства.

Регионализация «за пределы» традиционных регионов (макрорегионализация) приводит к «стяжению» пространства сопредельных регионов и образованию макрорегионов (макрорегиональных комплексов). И регионализация и макрорегионализация представляют собой процесс усиления взаимозависимости в различных сферах человеческой деятельности (политике, экономике, энергетике, экологии, культуре), а также процесс выработки общей идентичности, характерной для данного региона. Трансрегионализм может выступать как в виде макрорегионализации регионов, т.е. способствовать формированию макрорегионов — «больших регионов» и «глобальных регионов» в качестве новых интегрированных акторов мировой политики, так и в виде межрегиональных связей «глобальных регионов» (в качестве специфической формы глобализации).

? Ценности зачастую опережают в своем развитии институты, поскольку строительство последних является весьма трудоемким делом. Учитывая это, действительно ли столь необходимо формировать новую глобальную архитектуру? Правда ли, что «старая система» (как я обозначаю национальные государства вкупе с международными организациями) в современных условиях утратила былую способность справляться с нарастающими глобальными проблемами? Если да, то какие требуются транснациональные и наднациональные институты, чтобы добавить к «старой системе» дополнительные уровни управления?

Этциони А. От империи к сообществу: новый подход к международным отношениям : пер. с англ. М.: Научно-издательский центр «Ладомир», 2004. С. 7.

Регионализация требует определить понятие регионализма как взаимозависимости стран и выхода интересов национальных субъектов за их границы, но в национальных рамках. Можно понимать регионализм и как формирование экономических сообществ близкорасположенных государств посредством торговых соглашений преференциального типа.

Таким образом, региональная интеграция представляет собой мировой феномен усиления взаимосвязей внутри региональной подсистемы, основанной на усилении взаимодействий между ее компонентами и образование новых взаимосвязей / организаций, сосуществующих с традиционными взаимосвязями / организациями, сформированными государствами на национальном уровне.

Комплексное исследование и описание пространственного измерения невозможно без временного измерения, но понятия глобализации и регионализации могут анализироваться как новые системные дифференциации, и соположенные, и противопоставляемые по отношению друг к другу и по отношению к дифференцируемому ими пространству[27].

То есть понимание роли пространства—времени дает методологическую возможность ввести эту категорию как системообразующую и выделить региональный уровень международных отношений как относительно независимый для теоретико-практического анализа (региональные аспекты международных отношений) и как системообразующий (мировое / зарубежное регионоведение, кроссрегиональный политический анализ, сравнительная мировая политика, политическая регионалистика, региональная политология, политическая география) и говорить о регионализации как относительно самостоятельном явлении и являющемся важнейшей составной частью глобализации.

  • [1] См., например: Гайденко П. П. Время. Длительность. Вечность. Проблема времени в европейской философии и науке. М.: Прогресс-Традиция, 2006; Князева Е. #., Кур-дюмов С. П. Синергетика. Нелинейность времени и ландшафты коэволюции. М. :КомКнига, 2007.
  • [2] Машбиц Я. Г. Комплексное страноведение. М.; Смоленск, 1998. С. 93; см. также:Мироненко Н. С. Страноведение: теория и методы. М. : Аспект Пресс, 2001; Гладкий Ю. Н., Чистобаев А. И. Регионоведение. М.: Гардарики, 2002.
  • [3] Political Geography. A Reader / Ed. by John Agncw. N. Y., L., Sydney, Auckland, 1997.
  • [4] О возможных противоречиях во внешних политиках держав в связи с трансформацией понятия суверенитета см., например: Зиглер Ч. Сравнительный анализ восприятий суверенитета в США, Китае и России // Сравнительная политика. 2012. № 1.С. 3-13 Раздел II 149
  • [5] Гидденс Э. Последствия современности : пер. с англ. М.: Праксис, 2011. С. 188.
  • [6] Гидденс Э. Последствия современности. С. 135.
  • [7] См. подробнее: Реванш пустеющего пространства. Цикл публичных дискуссий«Россия в глобальном контексте». М. : Никитский клуб, 2012. С. 14—15 и далее. Прикладные аспекты этих процессов см.: Очень Большая Москва. Цикл публичных дискуссий «Россия в глобальном контексте». М.: Никитский клуб, 2012.
  • [8] Изохрона — линия на географической карте или схеме, соединяющая точки содновременным наступлением какого-либо явления.
  • [9] Подробнее см.: Реванш пустеющего пространства. Цикл публичных дискуссий«Россия в глобальном контексте». М. : Никитский клуб, 2012. С. 24.
  • [10] Савельева И. М., Полетаев А. В. История и время в поисках утраченного. М. :Языки русской культуры, 1997; Christen D. Maps of Time. An Introduction to Big History.Berkeley: L. A. & L.: University of California Press, 2011.
  • [11] Какой национальности ваш мозг? Беседа заведующего Лабораторией психофизиологии имени В. Б. Швыркова Института психологии РАН профессора Ю. Александрова с заместителем главного редактора «НГ» А. Вагановым // Независимая газета.Приложение «НГ-наука». 2012. 14 марта. С. 9, 11. Раздел II 157
  • [12] О некоторых интересных размышлениях на эту тему см., например: Нейсбит Р.География мысли : пер. с англ. М. : Астрель, 2012; Blij Н. de. The Power of Place. Oxford:Oxford University Press, 2009.
  • [13] См. подробнее; Лукин А. В. О некоторых проблемах сравнительных исследований политических систем КНР и СССР// Сравнительная политика. 2011. № 1. С. 3—19.
  • [14] В концентрированном виде изложено, например у Йэна Морриса: Morris 1. Whythe West Rules — For Now. The Patterns of History and What they Reveal about the Future.N.Y.: Farrar, Straus and Giroux, 2010.
  • [15] Acharya A, Buzan В. (ed.). Non-Western International Relations Theory. N. Y. :Routledge, 2010.
  • [16] Farell M., Hette B., Van Langenhove L. Global Politics of Regionalism. L.: Pluto Press,2005; Транснациональные политические пространства: явление и практика / отв. ред.М. В. Стрежнева. М.: Весь мир, 2011.
  • [17] Blij Н. de. The Power of Place. Geography, Destiny, and Globalization’s RoughLandscape. Oxford : Oxford University Press, 2009. Раздел II 161
  • [18] См., например: Kaplan R. D. The Revenge of Geography. N. Y. : Random House,2012; Bratton J. A History of the World in Twelve Maps. N. Y. : Allen Lane, 2012.
  • [19] Fujita M., Krugman P., Venables A. J. The Spatial Economy. London ; The MIT Press,2001; Boldizzioni F. The Poverty of Clio. Ressurecting Economic Theory. Princeton & Oxford :Princeton University Press, 2011; Agnew J. (ed.). Political Geography. L.; N. Y.; Sydney;Aukland : Arnold, 1997; Замятин Д. 3. Гуманитарная география. СПб.: Алетейя, 2003.
  • [20] Izard W., Iwen J. A., Drennan, M. P., Miller R. E., Saltzman S., Thornbeke E. Methodsof Interregional and Regional Analysis. Aldershot, UK, Brookfield, USA, Singapore, Sydney,Ashgate, 1998.
  • [21] Christaller W. Central Places in Southern Germany. Jena: Fisher, 1933; L. : PrenticeHall, 1966; Losch A. The Economics of Location. Jena: Fischer, New Haven, CT: YaleUniversity Press, 1954
  • [22] Izard W. Location and Space-Economy. Cambridge, MA : The MIT Press, 1956.
  • [23] ТросбиД. Экономика и культура. М. : Издательский дом ВШЭ, 2013.
  • [24] Норт Д., Уоллис Д., Ваингаст Б. Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества. М.: Изд-во Института Гайдара, 2011.
  • [25] См., например, анализ прогнозов: Мельянцев В. А. Анализ важнейших трендовглобального экономического роста. М.: Ключ-С, 2013.
  • [26] Krugman Р. Development, Geography and Economic Theory. Cambridge, Mass. &London : The MIT Press, 1997. P. 37. См. также: Krugman P. Geography and Trade. Leuwen &London: Lewven University Press & The MIT Press, 1993.
  • [27] Глобализация и регионализация // Луман Н. Дифференциация : пер. с нем. М.:Логос, 2006. С. 239-245.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >