Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Философия arrow Аналитика человеческого бытия: введение в опыт самопознания. Систематический очерк

ФЕНОМЕНОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ АНАЛИТИКИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО БЫТИЯ

Что человек находит в себе?

Если говорить коротко и просто, то феноменологическая позиция утверждает, что сознание и всякое познание явно или неявно начинается с признания своего собственного существования как мыслящего (познающего): «Есть тот, кто познает». Все наши утверждения о мире в качестве безусловной предпосылки имеют вот это явное или неявное признание. Более того, всякое утверждение о чём бы то ни было неявно предполагает, как правило, слабо отрефлексированное представление о человеке как субъекте познания. Проблема состоит в том, что обычное сознание, в своей естественной установке на предмет знания, не замечает своих истоков и потому в принципе не способно отличить то, что идет от предмета знания и что априорно присуще самому сознанию. Признание же себя как познающего (мыслящего) равнозначно понима- [1]

нию того, что человек обладает внутренним сущностным видением, и это не есть разглядывание того, что происходит в нашем организме, но взгляд изнутри «наружу» и восприятие особой <подлинной, высшей, идеальной> реальности . Эту реальность именуют по-разному: «Мир идей» (Согласно Платону) или «трансцендентное» (в самой распространенной философской традиции), или «Бытие», или просто «идеальный мир сознания». Основная формальная особенность этой реальности (если не вступать в спор о ее содержании) в том, что она имеет отчетливый вневременной характер; она показывает себя как образ вечного (непреходящего), в отличие от того изменчивого и конечного, что человек видит чувственно во вне себя. Стремление к вечному — определяющее и собственно человеческое стремление, существующее во множестве экзистенциальных вариаций.

Таким образом, если первый феноменологический шаг состоит в том, чтобы признать факт существования мыслящего, то второй — признать факт сущностного (эйдетического) содержания мышления, который самому мышлению (как психологическому процессу) не принадлежит. Это такое содержание мышления, «к которому применимо понятие истинности» [Фреге 1987 (1918):21 ].

Ссылаясь на позицию выдающегося философа и логика Г. Фреге, который является основоположником аналитической, но не феноменологической традиции в философии, я хочу подчеркнуть общефилософское значение указанной очевидности (фактичности). Фреге называет мыслью (в отличие от представления) то, что может принимать значение истинно или ложно. Этим значением мысль выходит за рамки мышления (сознания) как психического процесса, но является «свидетелем» Иного в сознании. Этим Иным для мысли являются не чувственно воспринимаемые вещи, но смысл. Так, смысл 2 + 2 = 4 и остальных математических выражений — независим от какого-либо положения вещей.

Позволю проиллюстрировать эту позицию. Сегодня (благодаря современным техническим достижениям) феноменология может образно представить человеческий организм в виде приемника (допустим — телевизора или другого информационного устройства), который имеет набор программ (настроек) для восприятия «Иной реальности» — в данном случае информационного сигнала. То, что идет на экране телевизора, содержательно не имеет никакого отношения к техническому устройству приемника, но при этом приемник должен обладать технической способностью принимать сигнал. (Прошу с осторожностью относиться к этой иллюстрации, поскольку на ее счет имеется масса псевдонаучных спекуляций.)

«Видение» — нужно понимать как метафору, более точно — некоторой внутренней данностью, доступной пониманию. Тем не менее метафора видения, т.е. зрения, сыграла важнейшую роль в понимании природы знания и сознания.

Герменевтическая версия феноменологии (Хайдеггер, Гадамер и др.) обращает внимание на то, что феномен (некоторая данность сознания) возникает только благодаря языку (именованию!). Сам по себе внутренний образ мира или предмета может никак не осознаваться, присутствовать в виде сплошного фона. Чтобы превратить психический образ в феномен — его нужно выделить из фона. Достигается это посредством именования (в более общем случае — символическим обозначением). Образ становится субъективной данностью только тогда, когда он связывается именем (словом).

Все феноменологически ориентированные философы признают трансцендентный (или онтологический) характер сущностного (эйдетического) видения и, соответственно, наличие у человека трансцендентального опыта, но опять-таки вступают в собственный, «школьный» спор о том, какого рода реальность открывается при этом человеку. Религиозно ориентированная феноменология считает это видение духо в- ным созерцанием реальности Бога и определяет в качестве мистического опыта, а в атеистической версии считается, что это видение открывает обезличенную реальность Бытия или Ничто.

Однако это мировоззренческое разногласие не мешает обеим версиям феноменологии занимать близкие методологические позиции. Суть этих позиций в том, что именно внутренняя связь человека с трансцендентным является ключом к пониманию структуры его сознания (души) и всего его опыта. Характер связи с трансцендентным изначально определяет (правильно говорить — конституирует) связи с внешним миром, структурирует опыт человека. Но далее самое интересное — этот подход позволят поставить вопрос: а как человек распорядился дарованной (открывшейся) ему связью с этой особой реальностью? При любых (религиозных или атеистических) вариантах в феноменологии признается, что эта реальность открывается как инстанция Свободы, которой человек может и должен распорядиться, включая и попытку отказаться от нее.

Вернёмся к греческим истокам феноменологического подхода. Характер греческой философии в значительной степени определяется метафорой зрения, гносеологический смысл которой — с одной стороны, непосредственность, но, с другой — дистанцированностъ вй- дения. Отсюда вырастает принцип теории как умо-зрения, методологический идеал очевидности, понимание истины как несокрытости (явленности сущности) и другие конструкции греческой философии. Собственно это соображение и позволяет трактовать дельфийский принцип в феноменологическом, а не натуралистическом плане. Именно эта метафора зрения позволяет допустить аналогию, что умозрение, например идеи добродетели, структурно ничем не отличается от созерцания кувшина. И в том, и в другом случае содержанием видимого является иное по отношению к самому созерцающему. Добродетель <как реальность особого рода> точно так же относится к нашему пониманию добродетели, как реальный кувшин — к его осознанному образу «внутри» человека. Если мы будем оспаривать это единство, то нам потребуется отдельное объяснение, почему мыслимые категории (космос, причина, сущность, бесконечность) даны человеку иначе, чем предметы. (И, вступая в спор, это объяснение придется дать.)

Что же касается современного положения философии, то она решительно ориентируется на логику опосредованного отношения человека к Миру; отношение, опосредованное языком и культурой. Как таковая она оспаривает возможность непосредственного видения и корректность метафоры зрения вообще. Этим определяется в целом герменевтический характер современной философии. Философские проблемы освещаются и решаются «на путеводной нити языка» [Апель 2001]. Отсюда замена метафоры зрения на метафору слуха. Так, по словам Хайдеггера, «метафизика отгораживается от того простого и существенного обстоятельства, что человек принадлежит своему существу лишь постольку, поскольку слышит (Выделено мною. — С.Я.) требования Бытия» («Письмо о гуманизме»(1947) [Хайдеггер 1993: 198]).

Хотя в целом греческая философия ориентировалась на метафору умозрения, но за одним великим исключением. Это Гераклит. Всё его «темное» учение сцеплено и метафорически и по существу метафорой речи и, соответственно, слуха.

Заметим, что метафора зрения может быть обманчива тем, что, предполагая дистанцию, она одновременно скрывает её кажущейся непосредственностью видения . Мы видим только на расстоянии. Слышимое — одновременно и внутри и вне нас. Отсюда — метафора «внутреннего голоса» <разума, совести, вины и пр.>. Если мы попытаемся перевести философские метафоры зрения (очевидность, умозрение, картина мира, образ, «это ясно» и др.) на язык и логику слуха, то получим совсем иную онтологическую модель, <но так и хочется сказать — «картину мира»>. Главный «недостаток» видения это — его кажущаяся непосредственность . Нам кажется, что между смотрящим и видимым нет никакого оптического устройства и фильтра. На самом деле это не так. Видению , как и слушанию, нужно учиться. Именно слушание речи является ключом к пониманию внутреннего мира и всей субъективности человека.

Обманчивое преимущество видимого в том, что оно редко воспринимается как бессмысленное. Как-то, но мы всегда «знаем», что видим. (На обмане зрения построены все фокусы.) Кроме того, кажется, чтобы видеть, не нужно прилагать особых усилий. Слышимое гораздо чаще мо- [2] [3]

жет восприниматься как лишенное смысла. Более того — оно начинается в онтогенезе как «бессмысленное». Кроме того, слушание всегда предполагает умение и усилие, т.е. полностью соответствует формуле человеческого бытия как умения и усилия быть.

Слушание взывает к пониманию, а понимание — это такая способность, которая востребована отношением к Ближнему (отношением «Я- Ты»), т.е. общением.

  • [1] Хайдеггер имеет в виду, что доступ к познанию бытия как такового открывает анализ бытия такого особого сущего, которое уже само (a priopi)поняло бытие вообще. (Ср. Также: Черняков А.Г. Онтология времени. Бытие и время в философии Аристотеля, Гуссерля и Хайдеггера. [2001: 267]).
  • [2] О дистанции см. Марион Ж.-Л. Идол и дистанция [Марион 2009].
  • [3] Только в XX веке категориальная опосредованность процесса зрения сталадоказанным научным фактом. (См.: Грегори Р. Л. Разумный глаз [Грегори2003]).
 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >
 

Популярные страницы