СПОСОБНОСТЬ МЫСЛИТЬ

ЧТО ЗНАЧИТ мыслить?

Каждый раз, рассматривая ту или иную человеческую способность, мы решаем одну и ту же задачу: мы пытаемся ответить на вопрос, какое место занимает данная способность в многомерной структуре человеческого бытия. Рассматривать эти способности сами по себе, не имея в виду целого, всегда будет приводить к извращённому пониманию как самой способности, так и всего человека.

Теперь мы принимаем к рассмотрению способность мышления, которая в магистральной линии европейской философии полагалась в качестве сущности человека, и ставим вопросы: каково место мышления в структуре человеческого бытия? Как оно в своей отдельности влияет на другие базовые человеческие способности? Как оно являет себя на разных этапах онтогенеза? И задаем наш главный вопрос: какого рода бытийное отношение проживается человеком в его способности мыслить?

Мышление начинается с понимания

Способность к мышлению традиционно закреплена в философии как сущностное определение человека — homo sapiens'г. В этой же традиционной трактовке человека как существа разумного принцип мышления определяется как способность усмотрения сути вещей (сущности или общего), сути, скрытой за их внешним чувственным обликом. Призвание ума (мышления) — видеть сокрытое, «выводить сущее в непота- енность». Как отмечали многие философы, если бы сущность и явление совпадали, то для мышления не нашлось бы никакого дела. Относительно этого призвания ума не было особых разногласий. Спор в философии и начало самой философии начинается с разногласий о природе общего и всеобщего, с вопроса, каким образом сущность открывается мышлению и что есть сущность как таковая, что есть само Все-общее. Открывается ли оно ему в непосредственном умозрении или же конструируется собственной активностью ума, или же определяется человеческим

52

В своей работе «Понятийное мышление в структуре сознательной деятельности» (1989) мне пришлось уже ответить на первые три вопроса. Но четвертый вопрос, значение которого я осознал сравнительно недавно, заставляет иначе ответить и на первые.

ЮЗ

языком, или же всем вместе. Рассмотрение этой проблемы не входит в нашу задачу. Наша цель решить, как мышление открывается самому человеку, как он узнает, что он обладает этой способностью и как он в дальнейшем ею распоряжается.

Я буду обосновывать положение, что первичной сферой, где обнаруживает себя способность мыслить <общее>, является общение с Ближним, поскольку это общение носит символически опосредованный и потому понимающий характер. Мышление обнаруживает себя как способность опосредованного взаимопонимания (затем, в развернутой форме, как диалог), т.е. как то, что начинается в общении и составляет его суть. Прозрачно связанное с понятием — понимание изначально есть взямл/опонимание.

Понимание с самого начала есть приятие и включение субъективного опыта Ближнего с смысловое единство своего собственного опыта. Это приятие и включение всегда идет через символическое опосредование интерсубъективного отношения.

Мышление же как таковое есть только «отдаленный дериват понимания» (по собственному, но непоследовательному признанию Хайдеггера). Становясь на эту позицию (выводить мышление из взаимопонимания), мы нарушаем одну из базовых установок европейской философской традиции, которая состоит в том, чтобы связывать мышление «в самом зародыше» с познанием и предметным знанием. От Платона и до Хайдеггера приоритет этой связи оставался несомненным: мышление здесь — инструмент познания, а предметное знание — продукт мышления. В этой традиции умо-зрение всегда полагалось высшей формой мысли и познания. Познание же представлялось как движение по лестнице: ощущение — восприятие — представление — понятие (мышление как таковое). И хотя такая последовательность вполне реальна, но только носит она прямо обратный характер. Вначале идет понимание, которое делает возможным осмысленные ощущения, восприятия и представления. Решающую роль в этой ограниченной трактовке мышления сыграл образ мира (как материального, так и идеального) построенный на метафоре зрения. Когда же мы в приоритетное положение ставим взаимопонимание, то на первое место выводим вслушивание и речь". Не только диалогическая традиция той же философии указывает на необходимость перестановки «способностей видеть и слышать», но и все последние изыскания в области герменевтики, проблематики соотношения мышления и языка, данные онтогенеза мышления и даже психофизиологии восприятия.

Далее я буду утверждать, что в классическом различении двух сторон мышления: разума и рассудка, собственное дело разума есть понимание, а задача рассудка, соответственно, познание. Т.е. мышление, как

53 В древнегреческой философии на этой «метафоре» стоял Гераклит, но не случайно, что его учение о Логосе имело периферийное если не маргинальное значение для греческого умозрения.

познание, никоим образом не отвергается. В гой мере, в которой человек живет в предметном (вещном, зримом и ощущаемом) мире, он должен обладать способностью познавать <умозреть!> сущности вещей, а это также означает мыслить. Способность к предметному мышлению (и соотв. — познанию) Кант и Гегель называли рассудком. Способность к познанию бесконечного и безусловного (непредметного) — называется у них разумом. И такое различение действительно сущностно характеризует мышление. К этому мы теперь добавляем, что безусловное, как не-предметное, не только не подлежит рассудочному познанию, но целиком не схватывается и умозрением. Предельное дело разума — понимание абсолютно безусловного. Когда же рассудок берется за познание бесконечного, то впадает в разного рода паралогизмы" .

Что же является той первой формой Безусловного, с которой рефлексивно встречается субъект? Это незримая и дистанцированная субъективность Ближнего. Таким образом, в первую очередь пониманию подлежит субъективность, та самая субъективность, с которой мы вынуждены иметь дело, когда вступаем в общение с Ближним, и благодаря которому мы рефлексивно обнаруживаем ее в себе, а затем выносим в интерсубъективное пространство культурного текста. Поскольку понимание охватывает собой и понимание Ближнего, и понимание себя, и понимание языка, и понимание природы, то вбирая в себя эти направленности внимания, оно становится осмыслением, т.е. постижением смысла бытия сущего.

Понимание не следует путать с эмпатией, с каким-то погружением во внутренний мир другого. Хотя последнее и возможно, но не в этом суть понимания. Мы понимаем субъективность всегда по ее символическому, т.е. опосредованному, выражению.

Стремление вынести понимание в экзистенциальный план постепенно вызревала в истории европейской мысли. Подспудно эта идея содержится во всех вариантах герменевтики. Но окончательно идея созрела в онтологической герменевтике М. Хайдеггера. Ему принадлежит великая заслуга показать, что понимание это не только и не столько способ или вид познания, но способ, каким вообще существует человек, способ его бытия. Основная мысль Хайдеггера, которая системно разворачивается в его произведениях (и прежде всего в «Бытии и времени»), выражается простой формулой: есть сущее, которое понимает, что оно естьи это есть человек.

54 Согласно Канту, ум впадает в невольное искушение смешивать свою разумную функцию с рассудочной. И тогда рождаются паралогизмы как ложные формы умозаключений, когда к безусловному пытаются применить формально-логические правила (указать на причину или определить как род некоторого вида). Кант один из немногих, кто отчетливо различал мышление и познание, за что его критиковали (например, Вл. Соловьев), но зря.

К этой формуле я только добавляю, вслед за М. Бубером, что понимание не единственное отношение человека к бытию, что само понимание должно раскрыть свою тайну в рамках доверительного общения с Ближним (у Бубера в отношении Я-Ты). И отсюда становится виден недостаток хайдеггеровской позиции: в ней осталось совершенно неразвернутым, что место и исток понимания есть личное общение.

Таким образом, на вопрос, что значит понимать, мы можем в предварительном плане ответить следующее: это означает <символически> проживать общность бытия с Иным. Общее, как обязательная форма мысли, прежде всего проживается в общении с Ближним и только потом набрасывается на всё остальное. Соответственно, переживается понимание Ближнего, как символическая форма присутствия одной субъективности в другой.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >