СПОСОБНОСТЬ ЧУВСТВА

«ТЁМНАЯ СПОСОБНОСТЬ»

Чувство — самая «темная» способность человека. Оно сокрыто внутри человека в отличие от трех других способностей, которые боле или менее ясно вынесены вовне. Эта «сокрытость внутри» затрудняет квалификацию чувства как проживания и переживания некоторого ми- роотношения, что мы легко делаем относительно мышления, воли и веры. Кажется, что чувство это и есть «Я сам», да и все остальное во мне относится к разряду чувств. Разве вера не есть вид чувства? Разве воля не чувство? Почему мышление нельзя рассматривать как разновидность «темного чувства»? (Так о мышлении высказался И.И. Мечников).

Трудность вычленения чувства как особой, отдельной от других способности человека, вызвана тем, что в человеке всё телесно, а тело и есть источник всех чувств. Только сводится ли человек к своему телу?

«Если ли я моё тело или же у меня есть тело?» — так, по свидетельству С.С. Хоружего, ставился вопрос в крупном международном исследовании, инициированным тем обстоятельством, что вся современная эпоха является «телесноориентированной» [Хоружий 2006:166]. Сама постановка вопроса обращает внимание на пространство между душой и телом, «как пространства переосмысления» [Цит. сборник : 6].

Различение души и тела и, соответственно, признание того, что между ними есть отношение — такова обычная позиция самонаблюдения, такова же классическая религиозная и философская точки зрения. Трактат Аристотеля «О душе» остается каноном постановки проблемы об отношении души и тела, хотя решения поставленных им вопросов могут быть разные. Суть вопроса: в какой мере душа не зависит или зависит от своего тела? Даже если мы, как Аристотель, будем утверждать, что душа есть форма тела и как таковая не существует без него, но вслед за ним не можем не видеть относительной автономии душевной жизни относительно телесной.

Специфика современного философского видения проблемы состоит в том, что внимание сосредоточено именно на отношении, а не его составляющих.

Чувство есть то, что свершается между человеком как субъектом (Самостью и Я) и его телом, оно есть непосредственная данность тела его субъекту. Только аналитическое выделение этого жизненного отношения между Субъективностью и её телом, как особого мироотноше- ния, позволяет распутать тот клубок взаимных следов и прививок, в котором запутана эта проблема.

В норме, «в здоровом теле, в котором живет здоровый дух», моё тело для меня никогда не является объектом, т.е. чем-то внешним и чуждым. Тем не менее оно есть иное по отношению к душе и духу. Так, в состоянии усталости или болезни тело отделяется от души (от «Я»), воспринимается как отчасти чужое ему. Психиатрия также знает, что существуют патологические состояния, при которых субъект начинает относиться к своему телу как чему-то внешнему и даже враждебному, как к какому-то предмету. Симптоматика состоит в том, что человек начинает проводить разного рода эксперименты, пытаясь трансформировать своё тело по образу внешних объектов. Но в норме отношение Субъекта к своему телу носит совершенно интимный характер, это отношение формы к своему материалу и составу. В отличие от патологической утраты чувства своего тела, отношение к некоторым внешним предметам (например — одежде) как к своему неорганическому телу — можно считать едва ли не нормальным. Так происходит почти всегда, когда мы привязываемся к вещам, считаем их своими.

Феноменологическая аналитика обращает внимание на две ошибки обыденного сознания и всей предшествующей философии, которые они совершают при рефлексии чувства. Сознанию кажется, что чувственный образ находится в сознании, а объект образа в самом образе. «Сознание рисовалось нам некой местностью, населенной маленькими подобиями вещей, и эти подобия и были образами. Без всякого сомнения, источник этой иллюзии нужно искать в нашей привычке мыслить в пространстве и в терминах пространства» [Сартр 2001: 54—55]. <Обратим внимание ещё раз на связь между привычкой мыслить в пространстве и метафорой зрения>. Эту особенность рефлексии Сартр называет иллюзией имманентности. М. Мерло-Понти о той же самой проблеме говорит: «Когда мы хотим анализировать восприятие, мы переносим объекты в сознание, совершая то, что психологи называют «ошибкой опыта» <...> «Мы объединяем восприятие с воспринимаемым» [Мерло-Понти 1999:27], т.е. не учитываем того, как наше тело трансформирует воспринимаемое.

Феноменология принципиально настаивает на том, чтобы отличать сам интенциональной акт сознания (само сознание) от его интенционально- го объекта, независимо от способа его данности, будь то в воображении, в восприятии или умозрении. Не всегда отчетливо и последовательно Гуссерль, Сартр и Мерло-Понти признают, что предпосылкой интенциональных актов сознания является рефлексивное отношение Самости к самому себе, а не Иному. Но «отношение к себе» как раз не является интенциональным.

«Ошибка опыта» вызвана тем, что наше сознание без специальных на то усилий не видит опосредования внутреннего образа (т.е. чувства чего-то) работой тела. Пусть это будет образ внешнего предмета, этого стола, например. «Очевидно, что мы реагируем не на стол, находящийся где-то там снаружи, а на возбужденные состояния наших палочек, колбочек, проприорецепторов, на которые, благодаря определенным операциям, происходящим в центральной нервной системе, мы ссылаемся как на „стол где-то там снаружи[1]» [Фёрстер 2000:156]. Это высказывание принадлежит представителю (даже родоначальнику) радикального конструктивизма, который придает принципиальное (на взгляд его критиков — гипертрофированное) значение активности тела (нервной системы) в формировании образа мира. Но сам факт этой конструктивной активности сегодня едва ли может быть подвергнут сомнению.

Простые ощущения (типа сладкое, красное, теплое... и тому подобные) это субъективные образы некой внешней реальности (свойств сахара, цветка, тела). Хотя эти образы коррелятивны физическим свойствам вещей и устройству наших органов чувств, но это свойство и то, как оно субъективно переживается — совсем не одно и то же. Это субъект придает психофизиологическому процессу воздействия химического состава <сахара> или электромагнитного излучения определенной частоты <света> значение «сладкое» или «красное».

Хайнц фон Фёрстер, (которому принадлежит вышеприведённое высказывание) помимо базовой схемы Мак-Каллока, при построении собственной модели функционирования нервной системы исходит из наблюдения другого нейрофизиолога — Иоганнеса Мюллера, сделанного им еще в середине XIX века. Данное наблюдение Фёрстер постулирует как «принцип недифференцированного кодирования» и формулирует следующим образом: «В ответе нервной клетки не кодируется физическая природа фактора, вызвавшего этот ответ. Кодируется лишь „сколько[1] в отношении данной точки моего тела, но не „что именно[1]» [Там же:

156]. Фёрстер (вместе с другими кибернетиками и нейрофизиологами — У. Матураной, Г. Гюнтером, Р. Эшби) показывает, что первичная дифференцировка внешних сигналов является функцией топологического распределения нейронной сети по телу организма. Человек различает предметы и внутренние состояния не феноменологически, но топологически , т.е. воспринимая структуру раздражения нервных клеток, а не само раздражение. Информация это и есть «транслируемая структура», форма в чистом виде. В осмыслении этого обстоятельства состоит правда информационного подхода в психологии эмоций как научного направления [Симонов 2001].

Среди научных открытий последнего времени находится физиологический механизм визуального (и всякого другого) восприятия. Обнаружено, что глаз видит только потому, что он «не видит» (т.н. «эффект скотомы»). Ранее считалось, что зрительный образ соответствует участку возбужденных нервных окончаний сетчатки глаза. На самом деле воспринимается не само возбуждение, а различие между возбужденным и невозбуждённым окончаниями по принципу двоичного кодирования (1;0) [Фёрстер 2000; Матурана, Варелла 2001]. Воспринимается различие и только благодаря значению кода. Сами по себе «1» и «О» — ничего не значат. Значит лишь их различие, т.е. тип отношения.

Для современной науки, которая анализирует процесс восприятия (науки, опирающейся на ресурс информационного подхода, а в данном случае это будет нейрокибернетика) несомненным является то, что непосредственно субъект имеет дело с неким нейрофизиологическим процессом в организме, который странным образом трансформируется в образ предмета «где-то там снаружи». В этой трансформации заключается главная онтологическая и эпистемологическая проблема, разрешить которую без введения инстанции трансцендентного (без чего пытаются обойтись сами ученые) невозможно. Мы имеем здесь точно такую же ситуацию, как с восприятием письменного знака. Мы видим эти черточки на бумаге не сами по себе, а как что-то означающие. Соответственно нейронный паттерн (структура), возникающий при восприятии предмета, в общем для нас и высших животных случае, это знак, имеющий какое-то субъективное значение. Субъективный образ это знак (в особом случае — символ), носителем которого является нейронная структура. Именно потому, что образ есть знак, он и субъективно воспринимается в своем интенционалъном значении, т.е. в направленности на означаемое (внешний предмет). Таким образом, тайна чувственного образа состоит в его знаковой (и затем в символической) природе, которая отсылает нас к изначальной философской загадке логосного характера самого бытия.

К феноменологической аналитике сознания следует добавить, что ин- тенционален не только акт сознания, но интенционален сам феномен (мыслимое, ноэма). Интенциональность совершается как минимум в два шага. Тем самым мы избегаем риска солипсизма, который сопровождает феноменологию. Феномен, как факт сознания, в своей сущности интенционален и он проживается субъектом как таковой. По сути ситуация точно обрисована уже Аристотелем: «когда мы видим камень, то в душе не сам камень, но форма его». Мы «снимаем» форму с предмета и душа знает, что имеет дело со снятой формой предмета. Суть современного т-форма-цио н но го (когнитивного) подхода уже содержится в способности души «снимать» формы с предметов.

Субъективные образы у человека имеют ту специфику относительно животных, что они носят не только знаковый, но еще и символический характер. В отличие от знака, символ операционально независим от «обозначаемой им реальности». Вот эта символическая трансформация знаковой природы чувства знаменует становление сознания, как суверенной субъективной реальности (самосознания) каждого из нас. Символическая трансформация образа-знака происходит благодаря мышлению и языку, как его орудию.

Таким образом, в общем случае всякое чувство есть восприятие происходящего в теле, как знака Иного, т.е. отличной от тела реальности. Соответственно исходная типология чувств основана на том, к какому типу реальности отсылает нас этот знак: к предмету внешней среды, к другому субъекту или к трансцендентальной субъективности.

  • [1] чие используя данные нейрофиологии (найронаук) В. Подорога приходит ктому же выводу, исходя из собственно феноменологических соображений. Вработе «Феноменология тела» (1995) он показывает перспективы топологического описания опыта тела.
  • [2] чие используя данные нейрофиологии (найронаук) В. Подорога приходит ктому же выводу, исходя из собственно феноменологических соображений. Вработе «Феноменология тела» (1995) он показывает перспективы топологического описания опыта тела.
  • [3] чие используя данные нейрофиологии (найронаук) В. Подорога приходит ктому же выводу, исходя из собственно феноменологических соображений. Вработе «Феноменология тела» (1995) он показывает перспективы топологического описания опыта тела.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >