Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Литература arrow Лиризм русской прозы 30-х годов XIX века

Герои - двойники Одоевского

Произведениям Одоевского свойственна субъективность. Но охотнее открывает нам писатель именно мир своих мыслей, высоких и благородных, поэтому точнее было бы сказать, что проза Одоевского обладает истинным лиризмом, который мы понимаем как отражение лучшей части человеческого существа - его духовного начала, божественной искры.

Личные переживания событий собственной жизни скромный и даже скрытный князь, как правило, почти не допускает в свои сочинения. Но есть в произведениях Одоевского герои, которые имеют автобиографические черты. Нельзя не видеть таких черт в типе Иринея Модестовича Гомозейки. Мы слышим знакомый протест против рассудочности и материализма и призыв к отысканию «начала вещей». В «Пестрых сказках» Гомозейко обнажает духовную нищету жизни, не знающей вдохновенного идеализма, чуждой поэтических начал.

И.И. Давыдов зарегистрировал «Пестрые сказки» в своих чтениях о словесности, кратко заметив: «Философической повести у нас не было до приятных опытов в "Пестрых сказках"»[1] [2]. Этими словами Давыдов верно определил основной характер «Пестрых сказок». Их задача - не изображение быта (хотя многое передано ярко и верно), а философское освящение жизни. Настоящий герой их - Ириней Модестович Г омозейко - литературный двойник автора. Одоевский подготовил материалы для биографии Гомозейко.

П.Н. Сакулин приводит интересную запись напротив того места, где говорится о службе Г омозейко у купца:

«Мысль, которая рождается в Иринее Модестовиче помирить книги со светом и свет с книгами; доселе они были две параллельные линии и человек, читая книгу, в которой выставлен бескорыстный, в то же время жертвовал своим другом для своей выгоды. - Вообще он живет вечно вне себя - его задушит недосказанная мысль»[3]. Это ценные штрихи для характеристики Одоевского - Гомозейки. Князь, идеалист по убеждению, также принужден жить вне себя, его также мучит недосказанная мысль, и одной из его целей является сближение общества с наукой и литературой, уничтожение разлада между книжными идеями и жизнью. Гомозейко не может ограничиться самоусовершенствованием, он уходит в свет, к людям.

Замысел автобиографической хроники не был реализован Одоевским, однако именно с ним связано рождение литературного двойника, от имени которого любил потом писатель исповедоваться и вести диалог с читателем на протяжении всей своей творческой жизни. Причиной этого является то обстоятельство, что образ «собирателя» и «сочинителя» «Пестрых сказок» имеет личностную основу.

В 1831 году тип образа-рассказчика был открыт Пушкиным. Его Иван Петрович Белкин, очевидно, был причиной появления Иринея Модестовича Гомозейки. Почти одновременно появляется образ Рудого Панька из «Вечеров на хуторе близ Диканьки» начинающего писателя Н.В. Гоголя.

Разумеется, Одоевский, как и Гоголь, «вышивал» по пушкинской канве свои узоры, творил свои истории. « Гомозейко, - пишет П.Н. Сакулин, - в этом смысле создание глубоко и принципиально индивидуальное: в нем отчетливо присутствуют и личностные, автобиографические черты, неуловимые в "неопределенно-широком" Белкине, и инородная Белкину "эмблематичность", соответствующая содержанию и структуре "фантастических сказок"»1. Однако сам принцип «знаковости» рассказчика Одоевским усвоен, и к Гомозейке вполне приложимо определение рассказчика-Белкина, данное ему В.В. Виноградовым: он, «как алгебраический знак, поставленный перед математическим выражением, определяет направление понимания текста»[4] [5].

Но существуют как бы два образа Гомозейки: рассказчик фантастических философских сказок ученый чудак и Гомозейко незаконченной «Жизни и похождений...», то есть собственной биографии рассказчика. Именно второй родствен Ивану Петровичу Белкину. Произошло редкое совпадение. Белкин, жизнь его, вдруг откликнулись в душе Одоевского собственными впечатлениями и мало кому известными из его близких друзей ранним жизненным опытом, воскресили страницы собственной провинциальной жизни, атмосферу дома бабки Авдотьи, где Одоевский мог бы стать классическим российским недорослем.

М.А. Турьян пишет: «Может быть, именно поэтому он и избрал жанр биографической хроники, как бы решив "проиграть" один из возможных, но не состоявшихся "вариантов" собственной жизни. Эта идея нашла свое прямое отражение и в названии задуманного произведения, названии "от обратного", смысл которого становится до конца понятным лишь в этом контексте: "Жизнь и похождения Иринея Модестовича Гомозейки, или Описания его семейных обстоятельств, сделавших из него то, что он есть и чем бы он быть не должен"»[6]. На страницах своей книги М.А. Турьян приводит никогда не публиковавшийся ранее отрывок из биографии Гомозейко - «Первоначальное воспитание» - полностью.

Одоевский с горькой иронией пишет повесть об уничтожении в ребенке самостоятельности и права на свободу с первых минут жизни. Матушка с бабушкой решили обращаться с младенцем как можно строже, заметив в нем «с самого младенчества зародыш самого буйного и неуважительного характера». «Например, я громко кричал, - вспоминает Гомозейко, - и бился из рук, когда меня пеленали, кричал также, когда меня по два и три часа держали в духоте на праздниках, и еще сильнее принялся кричать, когда на помочах мне стали выворачивать лопатки»1. А чего только стоят воспоминания героя об «истязании» его огурцами! Эти подробности настолько ярко переданы, что не возникает сомнения, что это личные обиды ребенка Владимира Одоевского. Чудовищное в своем невежестве обращение родителей с ребенком вызывает сочувствие к нему и сострадание.

В других отрывках автобиографии Гомозейко рассказывается, как вследствие такого воспитания сделался Ириней Модестович «робким и боязливым», как насилу уговорили мать его отдать мальчика в гимназию, так она была предубеждена против излишней учености. По окончании университета она объявила сыну, что он уже не ребенок и для начала предложила ему высечь старосту на конюшне. Все это узнаваемые отголоски автобиографических заметок Одоевского, дневниковых страниц, писем.

«Личностность» жизнеописания Гомозейки, отмеченная еще П.Н. Сакулиным, особая - сложно ассоциативная, психологическая. М.А. Турьян представляет ее как некую мозаичную ауру детства, возникающую из скупых исповедей, полупризнаний автора. Эмоциональная память о том нерадостном времени перемежается у Одоевского с философскими размышлениями о жизни. Удрученный своей нелегкой судьбой в доме матери, Ириней Модестович, выйдя в сад, наблюдает попавшегося ему на глаза червяка, сорванного ветром с дерева и тревожно ищущего свою родную ветку. Червяк должен превратиться в бабочку и инстинктивно борется за это прекрасное мгновение. Точно так же и юноша боится умереть червяком: «Неужели не найдется на свете руки ... которая бы и мне помогла оставить мою темную долю - мое грязное платье - и мне суждено лечь в могилу, убитому грубою встречею ежедневных обстоятельств»[7] [8].Поэтическое сравнение, которое проводит Одоевский, создает лирическое напряжение этого отрывка. Юноша наблюдает за червячком, но все слова, которые относятся к этому существу, принадлежат с большим правом человеку: «чудный инстинкт», «превращение», «сорвать с себя земляную одежду», «воскреснуть для любви и жизни». Строки биографии Гомозейки воскрешают в памяти горькую юношескую исповедь самого автора на страницах «Дневника студента»:

«... спрашивается ... должна ли быть заботливость о моем назначении в будущем. - Разумеется. Средства для будущего рода жизни суть познания - но когда не дают способов приобретать их - то не следует ли из этого, что не заботятся о будущем назначении.. V

Чтобы ощутить счастье полета, червяк должен сбросить с себя земляную одежду; назначение человека - познание, следуя этим путем, он может воскреснуть для любви и жизни и ощутить радость второго рождения - духовного.

Строки автобиографии Иринея Модестовича Гомозейки носят исповедальный характер, герой-юноша осознает свою отчужденность от невежественной атмосферы мира родительского дома. Интенсивно переживаемые моменты детства по строю своему идентичны лирическому стихотворению - элегии. Но личные переживания писателя потому и трогают нас, что они могут быть понятны многим. Плач и жалоба юной души - это боязнь не состояться как личность, тревога за свое будущее, желание сохранить свою душу.

Настроение и мировоззрение, которое автор воплотил в типе Гомо- зейки, не покидают его в течение всех тридцатых годов.

Ученый чудак Гомозейко - одна из любимых «масок» Одоевского, но им создан еще один двойник, на этот раз мистический. В «Русском архиве» (Кн. 2. 1881 г.) был опубликован отрывок из незаконченного и неопубликованного ранее произведения Одоевского - «Сегелиель». Этот образ сподвижника Люцифера (Сегелиель - Аббадона) интересовал и В.А. Жуковского (поэма «Аббадона»), и Н.А. Полевого (повесть «Аббадонна»). Сегелиель - дух падший, вследствие своего негодования на зло, существующее в мире, презираемый Люцифером за жажду раскаяния. Сегелиель попадает на землю, но добрые дела его добра людям не приносят. Более того, приводят их к гибели (история подпаска и его отца).

Отрывок - пролог написан в торжественном тоне: язык местами приближается к стихотворной речи. Ему нельзя отказать в цельности и возвышенности идеи. Перед нами поставлена проблема происхождения зла. Как человеку, оказавшемуся во власти злых духов, бороться со злом? Может ли он вынести эту борьбу?

Одоевского привлекает не Люцифер, а любвеобильный Сегелиель, «который будет учить людей тому, чем они могут быть живы»[9] [10]. Недаром Белинский считал, что Одоевский побуждает людей к человечности. В образе падшего ангела Одоевский отразил понимание своего назначения в этом мире: приумножать доброе начало на земле своим служением людям и истине.

«Сегелиель» начинается в виде библейской мистерии, а затем превращается в филантропическую и даже бюрократическую мистерию. В этом незаконченном произведении Одоевский воплотил свои лучшие стремления и самые глубокие страдания мыслителя и деятеля. «Падший дух, проникнутый любовью к людям, Сегелиель одновременно и русский Фауст и идеальный русский чиновник, как понимал его Одоевский. В условиях николаевской эпохи он, действительно, был не чем иным, как Дон Кихотом XIX века»1.

Если образ Иренея Модестовича Гомозейки проникнут «грустным лиризмом», то образ Сегелиеля отмечен высоким лиризмом.

П.Н. Сакулин приводит в своей книге откровения Одоевского о человеке:

«Делать зло - грех; зло есть ложь; добро - истина; где нет добра - там зло; что мы знаем, то и делаем; кто мало знает истин, тот знает много лжи - и потому много делает зла; кто ничего не знает - тот знает одну ложь - и потому делает одно зло; кто не хочет ничего знать - тот хочет делать зло; незнание, или невежество - первый грех; от него происходят все прочия, как листья от корня. - Если бы мы все знали, не было бы и греха на свете; таким знанием обладая первый безгрешный человек; первый грех его - была первая лень, первая беспечность; он забыл о законе, ему данном, забыл для чувственного минутного наслаждения, из беззабютной покорности женщине - символу чувственности»[11] [12].

Этот отрывок - цепь логических утверждений, пример образцовой дидактической прозы. Но, как уже было замечено, дидактизм Одоевского не холодное умствование, а горячее, эмоциональное напряжение духа в момент открытия на пути познания истины.

И в образе Гомозейки, и в мистическом образе Сегелиеля отразилась главная черта творческой индивидуальности Одоевского - просветительский пафос: познание для него - это путь постижения истины, преображения человека, самоусовершенствования, укрепления его в Духе.

«Жизнь и похождения... Иринея Модестовича Гомозейки» создавались параллельно с «Пестрыми сказками», мир которых был причудлив и фантасмогоричен. Сказки генетически связаны с проблематикой и стилистикой «Жизни и похождения... Гомозейки».

«Игоша», эта история «общения» маленького героя рассказа с «безруким, безногим» существом - домашним духом, фабульно восходящая к фольклорной быличке и открывающая перед читателем психологически осмысленный мир ребенка, воспринимается как естественное продолжение и развитие осуществленной главы из «автобиографической хроники» Гомозейко - «Первоначальное воспитание»: на «Игошу» также невольно ложится отсвет самой атмосферы детских лет писателя. Не случайно этот рассказ Одоевский ведет от первого лица. Доверив в «Хронике» бумаге многие автобиографические реалии, он как бы углубляется теперь в тайники собственного детского сознания, воспроизводя психологически сложную структуру взаимодействия мира ребенка и мира взрослого человека.

Примечательна и поэтика этого небольшого рассказа. Сосуществование параллельных планов - фантастического и реального - воспроизведено здесь как неуловимое, легко переливающееся одно в другое чередование детской грезы и действительной жизни, как состояние полусна - полуяви, когда факты сиюминутного бытия продолжают свою жизнь, свое развитие в иной, «ирреальной» ипостаси - и вновь возвращаются в действительность. Лирическое напряжение возникает между этими двумя полюсами. Читатель, как и маленький герой повествования, остается во власти реальности «пограничного» существования.

В 1844 году писатель, включая «Игошу» в готовившееся тогда им собрание своих сочинений, заново его переработал. Он раскрыл открытым авторским вторжением таившуюся в легкой художественной ткани идею - иными словами, дописал «пробуждение». В заново отредактированном повествовании мир ребенка предстал в ретроспективе, как воспоминание взрослого человека, но не просто об одном из эпизодов детства, а «о том полусонном состоянии... младенческой души, где игра воображения так чудно сливается с действительностью». 1

Мир детства поэтичен именно из-за способности ребенка к интуитивному видению жизни, близости к иному миру. Сознание героя «Игоши» еще не захламлено рассудочным познанием, которое лишает человека способности проникать в тайны мироздания; душа ребенка наполовину принадлежит еще тому миру, из которого она «спустилась» на землю.

С течением времени, под влиянием «ученья, службы, житейских происшествий ...- так заканчивал теперь свой рассказ герой - этот психологический процесс сделался для меня недоступным; те условия, при которых он совершался, уничтожились рассудком; но иногда, в минуту пробуждения, когда душа возвращается из какого-то иного мира, в котором она жила и действовала по законам, нам здесь неизвестным, и еще не успела забыть о них, в эти минуты странное существо, являвшееся мне в младенчестве, возобновляется в моей памяти и его явление кажется мне понятным и естественным»[13] [14].

Одоевский интересовался психологией сновидений. Однажды он видел во сне «некоторое существо, которое было соединением смерти, темноты и минорного аккорда». Во сне это понятие имело имя. «Следовательно, - спешит заключить автор - есть возможность для совершенно других понятий, какие мы имеем в здешней жизни, и есть для сих понятий язык нам неизвестный. Жаль, что мы не замечаем сих представлений сна: они во сне должны продолжаться беспрерывно; жаль, что мы не изучаем законов того особого мира, в который мы переходим во время сна: мы забываем сию особую форму нашего бытия...»[15]

Излюбленная идея Одоевского - идея двоемирия, отношения между миром поэтической фантазии и обыденностью объясняют лирическую ситуацию «Игоши». Лирический колорит в рассказе возникает вследствие того, что мир действительности передается через призму индивидуального сознания ребенка. В воображении юного героя Игоша становится реальным соучастником его игр и проказ, Легко и органично уверовав в байки взрослых о строптивом нраве невидимого человечка, ребенок «вводит» его в реальный мир. Маленький герой уже не сомневается, что не кто иной, как Игоша разбил новые игрушки, столкнул на пол нянюшкин чайник, чашку и очки. Он это видит. Когда ребенка требуют к ответу, он с полной убежденностью и верой все свои провинности относит на счет Игоши и недоумевает, почему наказывают его. Ответ прост: взрослые не видят Игоши.

Впервые на страницах художественного произведения Одоевский задумывается об особенностях человеческой психики и критериях объективной и философской истины. В психологических заметках он отмечал, что ребенок редко ошибается, так как ум и сердце его еще не испорчены. Примечательно, что эти философско-художественные задачи Одоевский начал решать на материале собственного опыта. С одной стороны, он выступает как психолог, философ, ученый - экспериментатор, с другой стороны, художественно воплощенные идеи его и наблюдения облекаются в лирическую форму. Он рисует мир детства поэтически. Для лирического произведения содержанием является не событие, а отклик души, чувство, целостность переживаний и мысли. Главным для Одоевского в повести «Игоша» становится жизнь сознания.

  • [1] Касаткина В.Н. Романтическая муза Пушкина. - М., 2001. - С. 42-43.
  • [2] Давыдов И.И. Чтения о словесности. Курс третий. - М., 1838. - С. 346.
  • [3] Сакулин П.Н. Из истории русского идеализма. - Т.1. - 4.2. - С. 47.
  • [4] Там же. - С. 47.
  • [5] Цит. по: Турьян М.А. Странная моя судьба. - М., 1991. - С. 222.
  • [6] Там же. - С. 222.
  • [7] Там же. - С. 226.
  • [8] Там же. - С.227.
  • [9] Там же. - С. 227.
  • [10] Сакулин П.Н. Из истории русского идеализма Князь Одоевский. - Т.1. -4.2. - С. 64.
  • [11] Там же. - С. 64.
  • [12] Там же. - С. 65.
  • [13] Цит. по: Турьян М.А. Странная моя судьба. - С. 230.
  • [14] Там же.
  • [15] Одоевский В.Ф. Психологические заметки // Одоевский В.Ф. Русскиеночи.-Л., 1975.-С. 220.
 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >
 

Популярные страницы