Характер лиризма ранних прозаических произведений Лермонтова

Первое прозаическое произведение Лермонтова - роман «Вадим», связано с традицией романтической прозы, которая развивалась на основе стихотворных стилей. В.В. Виноградов отмечает, что фразеология романа «Вадим» «неопределенна и цветиста»: «в глазах блистала целая будущность»; «этот взор был остановившаяся молния»; «и адская радость вспыхнула на бледном лице» и т. п. Для первого прозаического опыта Лермонтова «характерны изысканно-романтические сравнения и мелодраматические описания чувств в духе и стиле Мар- линского»1:

«Вадим дико захохотал и, стараясь умолкнуть, укусил нижнюю губу свою так крепко, что кровь потекла; он похож был в это мгновение на вампира, глядящего на издыхающую жертву».

Стиль «Вадима» Виноградов называет риторическим, но при этом отмечает, что уже в первом прозаическом опыте Лермонтова риторический стиль повествования смешивается со стилем реалистического изображения бытовых сцен, таким образом, в этом произведении наблюдается стилистическое раздвоение.

Е.Н. Михайлова определяет лиризм романа «Вадим» как «романтический лиризм». Она пишет: «Романтический лиризм разрушает целостность «Объективных» (относительно, конечно) образов и делает их отпечатком лирического мира автора»[1] [2]. Излияния души героя - в одиноких размышлениях и монологах и в развернутом диалоге - являются одним из основных композиционных элементов, образующих художественную ткань романа. Лирическая стихия, по точному замечанию Е.Н. Михайловой, «ищет себе любого повода прорваться»[3], в романе ощущается «давление» лирической стихии.

Исследовательница считает, что субъективно-романтический характер лиризма в «Вадиме» обусловлен представлением о необычайности, громадности, величии и об исключительно важном значении собственных переживаний.

О.П. Иваненко соотносит раннюю лирику, которая воссоздает колорит и дух времени и связанную с ней романтическую поэму «Последний сын вольности», с романом «Вадим».

«"Предсказание"(1830), "Могила бойца"(1830), "Песнь барда" (1830), "Последний сын вольности" (1830), "Баллада" (1831) служат, по мнению О.П. Иваненко, для "Вадима" источником и образуют для него лирический контекст, проясняя и уточняя многие сюжетные ситуации, внося дополнительные эмоционально-лирические характеристики в образ главного героя»1.

Автор диссертации отмечает, что субъективно-лирическая картина восстания, пророчески нарисованная Лермонтовым в «Предсказании» («Настанет год, России черный год...»), перекликается с описанием восстания крестьян в романе.

Лиризм «Вадима» возникает, по мнению О.П. Иваненко, благодаря тому, что принцип «единодержавия» центрального персонажа становится главным принципом построения романа.

Основной тон портрета главного героя автор диссертации определяет как «чисто романтический»; введение эмоциональной лексики, сравнений и метафор, взятых из мира природы, к которым романтическая лирика испытывала особое пристрастие, придают лиризм портретному рисунку.

О.П. Иваненко отмечает, что образ монастыря Лермонтов использует для воссоздания местного колорита, но одновременно «монастырь вырастает в символический образ сил, враждебных человеку, подготавливая символику «Мцыри»[4] [5].

Соглашаясь с выводами О.П. Иваненко о признаках лиризма романа «Вадим», хотелось бы представить некоторые дополнительные наблюдения. Параграф диссертации О.П. Иваненко, посвященный роману «Вадим», называется «Художественный историзм М.Ю. Лермонтова в лирической поэзии и прозе». На наш взгляд, первый прозаический опыт Лермонтова трудно назвать романом историческим. В романе «Вадим» судьба главного героя и исторические события - восстание крестьян в Пензенской губернии в 1774 году - имеют связь лишь внешнюю. Главная сюжетная линия - это судьба Вадима, а точнее, история «одной, но пламенной страсти» его, мести за поруганную честь своего семейства. Изгнанный из общества герой - своеобразное повторение образа Демона. Даже антиномия образов ангельски чистой Тамары и темного духа сомнения Демона повторяются в противопоставлении красоты Ольги и уродства ее брата Вадима. Вадим явился смутить жизнь прекрасной девушки, пробудить в ней гордость и жажду мщения. Демон смущает душу Тамары.

Мы ожидаем, что гордый и сильный характер Вадима стремится к власти, но это не так: он хочет только отмщения своей обиды. Может он жаждет возрождения через любовь? Но его пламенная любовь к сестре эгоистична. Таким образом, он не становится «сыном вольности», а остается лишь источником своеволия. Вадиму не суждено стать историческим героем, он остается героем-одиночкой, выпадающим из течения отечественной истории.

Роман «Вадим» воспринимается как романтическая история исключительной личности, но не как исторический роман.

Лирические и лиро-эпические истоки (поэма «Демон») порождают две фактически параллельные линии в романе. Лирика становится, по верному наблюдению О.П. Иваненко, источником исторических картин, а лиро-эпика «дарит» роману образ главного героя. Две различные лирические стихии разрушают, на наш взгляд, художественную целостность романа.

Лермонтов был на пути поиска новых художественных форм, пытался использовать опыт, накопленный в лирике и лиро-эпике, но его, видимо, не удовлетворяла та тенденция в русской прозе начала 30-х годов прямого «перевода» поэзии в прозу. Очевидно, Лермонтов понимал, что стремление «оживить детскую прозу дополнениями и метафорами» (Пушкин «О прозе», 1822) - это ложный путь создания новой прозы. Видимо, это одна из причин, по которой роман «Вадим» остался незаконченным.

Следующим этапом на пути поисков прозаического слога является «Панорама Москвы». В этом «сочинении юнкера Л.Г. Гусарского полка Лермантова» можно проследить смену лирических настроений, которые, на наш взгляд, отражают общие изменения характера лермонтовского лиризма.

Взобравшемуся на колокольню Ивана Великого поэту поначалу «мнится, что бестелесные звуки (колоколов - В. О.) принимают видимую форму, что духи неба и ада сливаются под облаками в один разнообразный, неизмеримый, быстро вертящийся хоровод!..»1.

Ад и небо - эти две стихии ранней лирики поэта властвуют в начале сочинения «Панорама Москвы». Блаженство поэт испытывает потому, что он смотрит на мир с высоты. Лермонтов пишет:

«О, какое блаженство внимать этой неземной музыке... и думать, что весь этот оркестр гремит под вашими ногами, и воображать, что все это для вас одних, что вы царь этого невещественного мира, и пожирать очами этот огромный муравейник, где суетятся люди, для вас чуждые, где кипят страсти, вами на минуту забытые!.. Какое блаженство разом обнять душою всю суетную жизнь, все мелкие заботы человечества, смотреть на мир - с высоты!»[6] [7].

Неотступный образ Демона появляется в начале и этого произведения Лермонтова. И.Б. Роднянская считает, что герой юношеской лирики Лермонтова - «демонизированное» я поэта. Его глазами мы поначалу смотрим сверху вниз на панораму Москвы.

Затем лирическое настроение сочинения меняется: на первый план выступает истинное «я» поэта, исполненное гордым чувством патриотизма. Сухарева башня напоминает поэту о славных днях правления Петра. Гордость за грозную власть, «которой ничто не могло противиться», сменяется восхищением перед красотой архитектуры Петровского театра, церкви Василия Блаженного, Симонова монастыря.

Подошва Поклонной горы вызывает у Лермонтова воспоминания о войне 1812 года, о торжестве и падении Наполеона.

Описание западной стороны Москвы, пожалуй, самое лирически- задушевное:

«На западе, за длинной башней, где живут и могут жить одни ласточки (ибо она, будучи построена после французов, не имеет внутри ни потолков, ни лестниц, и стены ее росперты крестообразно поставленными брусьями), возвышаются арки Каменного моста, который дугою перегибается с одного берега на другой.. .»

Водопад у моста, зубчатые силуэты Донского монастыря, Воробьевы горы - все эти места города описаны с любовью, которая понятна каждому жителю Москвы, и не только современнику Лермонтова. Патетика предыдущих страниц в этом отрывке сменяется спокойной интонацией. Лермонтов заглядывает будто бы в глубину своего сердца и признается, что «сильное, неизгладимое впечатление» оставляет в душе его панорама родного города.

Ничто, по мнению автора сочинения, не может сравниться с Кремлем - алтарем России, на котором свершились многие жертвы, достойные Отечества.

Произведение заканчивается взволнованными риторическими вопросами-восклицаниями, которые прочитываются как признание в любви к Москве, к Отечеству. Они перекликаются со строками из поэмы «Сашка» (между 1835 и 1839годами):

Москва, Москва!., люблю тебя как сын,

Как русский, - сильно, пламенно и нежно!

Люблю священный блеск твоих седин

И этот Кремль зубчатый, безмятежный[8] [9].

На наш взгляд, в «Панораме Москвы» можно уловить тенденцию дальнейшего творчества Лермонтова, которую И.Б. Роднянская определила как «эстетическое освобождение от демонического эгоцентризма... в движении к творческим методам фольклора»[10]. И.Б. Роднянская пишет, что «в последние годы жизни Лермонтов - лирик из остро пережитого кризиса романтического сознания вынес, спас и отдал почти фольклорной всеобщности песни и баллады все то «вечное» и надындивидуальное, что романтизм, бунтуя против просвещенного рационализма, сам заимствовал из более отдаленных культурных эпох...»1

Вечная любовь человека к отечеству побеждает в авторе «Панорамы Москвы» демоническое желание стоять над миром.

Ранние прозаические опыты Лермонтова - творческая лаборатория писателя, в которой отражаются основные тенденции его творчества и поиск новых художественных форм, по ним можно проследить процесс взаимодействия лирики и прозы поэта. Лермонтов использует открытия своей лирики для создания новых прозаических произведений.

Для лирики Лермонтова всегда было важно постижение внутреннего мира человека. Одним из первых подошел он к развернутому изображению душевной жизни, благодаря этому в прозе он достигает подлинного психологизма.

Школой психологического мастерства для Лермонтова стала тема любви. По словам М.М. Уманской, эта тема обогатила Лермонтова - художника высоким, «поднятым до философского обобщения пониманием человеческого сознания»[11] [12]. Тонкий психологизм, свойственный любовной лирике Лермонтова, становится главной особенностью его романа «Княгиня Литовская».

О.П. Иваненко в диссертации соотносит роман «Княгиня Литовская» со стихотворным циклом, посвященным Н.Ф. Ивановой; отмечает автобиографическую основу романа (в нем нашло свое отражение сложное чувство, которое испытывал Лермонтов к В.А. Лопухиной).

Мотив обмана, мотив верности прошлому, соединявшему когда-то возлюбленных, мотив мести, оскорбленной гордости создает лирический колорит романа «Княгиня Литовская», по мнению Иваненко.

Действительно, одна из центральных тем романа - тема любви, и, конечно же, мы находим общие мотивы и в романе, и в лирике Лермонтова. Но если рассматривать роман «Княгиня Литовская» как отдельное, самостоятельное произведение, имеющее свою поэтику, а значит, безотносительно к лирике поэта, то станет заметно, что в этом прозаическом произведении целью автора было показать жизнь светского общества как совокупность житейских норм, в которых складывается и действует человек.

Можно согласиться с Е.Н. Михайловой, которая определила роман «Княгиня Литовская» как «физиологические очерки в миниатюре». По ее мнению, на смену субъективному романтическому лиризму «Вадима» пришел социально-психологический реализм романа «Княгиня Лиговская». В этом произведении действует принцип точной изобразительности и простоты. Михайлова пишет:

«Ирония и скрытый лиризм, как две ведущие интонации, взаимно противоречащие и неразлучные, окрашивают собою течение рассказа в "Княгине Литовской". Но лиризм проявляется в романе скупо и сдержанно, ирония же настолько ярко ощутима, проявления ее настолько разветвлены и многочисленны, что это дало повод некоторым исследователям относить "Княгиню Литовскую" к сатирическим романам» .

Вопрос о лиризме в «Княгине Литовской» Е.Н. Михайлова связывает с проблемой лермонтовского изображения человека. Портрет в романе прежде всего портрет выразительный, а не живописный, утверждает она. Для Лермонтова психология человека - это не только совокупность черт характера, но и постоянно совершающиеся душевные процессы.

Примером к этому наблюдению может служить портрет Веры Дмитриевны:

«Она была не красавица, хотя черты ее были довольно правильны. Овал лица совершенно аттический и прозрачность кожи необыкновенна. Беспрерывная изменчивость ее физиономии, по-видимому несообразная с чертами несколько резкими, мешала ей нравиться всем и нравиться во всякое время, но зато человек, привыкший следить эти мгновенные перемены, мог бы открыть в них редкую пылкость души и постоянную раздражительность нерв, обещающую столько наслаждений догадливому любовнику. Ее стан был гибок, движения медленны, походка ровная. Видя ее в первый раз, вы бы сказали, если вы опытный наблюдатель, что это женщина с характером твердым, решительным, холодным, верующая в собственное убеждение, готовая принесть счастие в жертву правилам, но не молве. Увидавши же ее в минуту страсти и волнения, вы сказали бы совсем другое - или, скорее, не знали бы вовсе, что сказать»[13] [14]

Но объективированность выражений человеческих чувств и точное изображение действительности не исключают из лермонтовского романа, по мнению Е.Н. Михайловой, «того внутреннего лиризма, который окрашивает образы скрытой теплотой, и неукоснительно свидетельствуют о направлении авторского сочувствия. Но лирическая стихия подчинена в романе требованию правдивости образа, его соответствия реальной действительности. Лирические элементы лишь проступают сквозь образ, не нарушая ни правдоподобия, ни индивидуальных отличий его»[13].

Лирическое одушевление лермонтовских героев обнажает чувство в его непосредственности, в его волнующей жизненности, показывает чувство, слагающееся перед глазами читателя. Цель этого лиризма - заразить настроением, внушить подобные сочувствия.

Лермонтов передает лирическое волнение в речах персонажей тонкими красками, использует он для этого преимущественно средства интонации, создаваемые особенностями поэтического синтаксиса. Эмоциональную полноту лирической речи от обычного разговора он позволяет себе отличить так называемыми выразительными средствами языка: паузами, короткими, обрывающимися многоточием фразами, беглым восклицанием, легкой акцентировкой отдельных слов и повторением их, слабо ощутимой инверсией, вопросительными повторами.

Вспомним сцену разъезда публики из театра, передачу сложных, внутренних ощущений Печорина:

«С отчаянными усилиями расталкивая толпу, Печорин бросился к дверям... перед ним человека за четыре мелькнул розовый салоп в блестящий купе, потом вскарабкалась в него медвежья шуба, - дверцы хлопнули, «На Морскую! пошел!..» Интересную карету заменила другая, может быть не менее интересная - только не для Печорина. Он стоял как вкопанный!., мучительная мысль сверлила его мозг: эта ложа, на которую он дал себе слово не смотреть... Княгиня сидела в ней, ее розовая ручка покоилась на малиновом бархате; ее глаза, может быть, часто покоились на нем, а он даже и не подумал обернуться, магнетическая сила взгляда любимой женщины не подействовала на его бычачьи нервы - о бешенство! он себе этого никогда не простит!»1

Поэтизированное описание мгновенного, изменчивого настроения героя иногда перерастает у Лермонтова в законченную лирическую миниатюру. Здесь автор прибегает к метафорам и сравнениям:

«Чрез несколько минут он (Печорин - В.О.) должен был увидеться с женщиною, которая была постоянною его мечтою в продолжение нескольких лет, с которою он был связан прошедшим, для которой был готов отдать свою будущность - и сердце его не трепетало от нетерпения, страха, надежды. Какое-то болезненное замирание, какая-то мутность и неподвижность мыслей, которые, подобно тяжелым облакам, осаждали ум его, предвещали одни близкую бурю душевную. Вспоминая прежнюю пылкость, он внутренне досадовал на теперешнее свое спокойствие»[16] [17].

В романе «Княгиня Лиговская», таким образом, лермонтовский лиризм приобретает новое качество: он становится, по словам Михайловой, скрытым, внутренним, «подспудно бьющимся в художественной ткани романа».

В итоговом для творчества писателя романе «Герой нашего времени» лирическая стихия не утихнет, а станет еще более выразительной. Одновременно лирическое начало органически сольется с эпическим, и это станет отличительным свойством новой прозы, созданной Лермонтовым.

  • [1] Виноградов В.В. Очерки по истории русского литературного языка. - С.322.
  • [2] Михайлова Е.Н. Проза Лермонтова. - М., 1957. - С.117.
  • [3] Там же. - С. 118.
  • [4] Там же. - С. 64 - 65.
  • [5] Там же. - С. 74.
  • [6] Лермонтов М.Ю. Собр. соч: В 4 т. - М., 1969. - Т. 4. - С. 114.
  • [7] Там же.-С. 114-115.
  • [8] Там же.-С. 117.
  • [9] Лермонтов М.Ю. Собр соч.: В 4 т. -Т. 2. С. 279.
  • [10] Роднянская И.Б. Демон ускользающий // Художник в поисках истины. -М., 1989.-С. 278.
  • [11] Там же. - С. 278.
  • [12] У майская М.М. Лермонтов и романтизм его времени. - Ярославль, 1971.С. 213.
  • [13] Михайлова Е.Н. Проза Лермонтова. - С. 165.
  • [14] Лермонтов М.Ю. Собр. соч: В 4 т. - Т. 4. - С. 146.
  • [15] Михайлова Е.Н. Проза Лермонтова. - С. 165.
  • [16] Лермонтов М.Ю. Собр. соч: В 4 т. - Т. 4. С. 134.
  • [17] Там же. - С. 144.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >