Меню
Главная
Авторизация/Регистрация
 
Главная arrow Литература arrow Лиризм русской прозы 30-х годов XIX века

Проблема образа автора в романе «Герой нашего времени»

Лирическое начало в прозе обусловливается активной авторской позицией, и поэтому оно является отражением мира творческой индивидуальности. Авторская «субъективность» (Белинский) не допускает создателя произведения быть чуждым миру, который он изображает. В романе «Герой нашего времени» голос автора «звучит» в лирических миниатюрах, которые одновременно являются внутренними монологами либо офицера-рассказчика, либо Печорина.

В разработке образа автора Лермонтов следует за Пушкиным, хотя, конечно же, жанровое своеобразие «Евгения Онегина» и «Героя нашего времени» предполагают значительные различия.

Авторское начало у Лермонтова «проступает» через три образа:

1) это странствующий офицер, близкий автору по роду занятия (он писатель), имеющий сходные биографические черты с Лермонтовым;

  • 2) автор произведения, позиция которого наиболее ярко проявляется в «Предисловии к Журналу Печорина»;
  • 3) современник Печорина, подчас сливающийся с ним полностью.

Все эти грани образа автора не воссоздают полностью личность

Лермонтова и имеют, как любой образ, обобщающий характер. Выделение трех данных аспектов не подразумевает отсутствия их связи, грань между ними подчас трудно провести.

Странствующий офицер наиболее полно отражает облик автора. Те повести («Бэла», «Максим Максимыч»), где встречается этот образ, как ни странным это может показаться, самые «задушевные» части романа. Лермонтову важно было отделить себя от главного героя - Печорина. Он заботится о более объективном повествовании. Журнал Печорина представляет «второй» автор - странствующий офицер; он, на первый взгляд, и строит все повествование. Главный герой - Печорин, а не издатель - офицер, таким образом, автор отдалил себя от главного героя и может не бояться обвинения в том, что он написал о себе (по словам Пушкина: «Как будто нам уж невозможно / Писать поэмы о другом, / Как только о себе самом»), и спокойно выражать свои мысли через образ странствующего офицера.

Чаще всего пейзажные зарисовки или детали пейзажа служат поводом для размышления путешествующего офицера. Дорога на Гуд- гору опасная; в этой враждебной обстановке ему весело слышать бряцание русского колокольчика. Воет метель, а он вспоминает русскую метель в степи, ее простор: там есть, где разгуляться. В этих признаниях путешественника проявляется тоска самого Лермонтова по России, намек на изгнанничество поэта. Такое же отражение моментов биографии Пушкина находим в «Евгении Онегине». Поэт пишет о Петербурге:

Там некогда гулял и я:

Но вреден север для меня1.

Тем самым намекает на свою южную ссылку.

Пушкинский принцип, заключающийся в том, что нужно писать роман непринужденно, легко, доверительно беседуя с читателем, нашел отражение в «Герое нашего времени». Автор выступает в этом случае в своей главной роли - создателя романа. «Я прошу прощения у читателя в том, что переложил в стихи песню Казбича, переданную мне, разумеется, прозой; но привычка - вторая натура»[1] [2] - так напоминает нам автор о том, что он поэт. Это замечание дается в сноске, ясно, что эта фраза принадлежит создателю романа. Сожаление автора о том, что «у нас мало записывают», хотя вокруг происходят события интересные, можно, видимо, истолковать следующим образом: нужно писать о событиях правдоподобных, отражающих сущность жизни, изучать жизнь. Это звучит как кредо писателя-реалиста. И в то же время здесь выразилось желание автора придать повествованию достоверность документа, отдалиться от героя.

Иногда поводом для выражения авторского мнения служит характер героя. Вспомним размышление офицера, в котором начинает звучать авторский голос, о способности русского человека приспосабливаться к различным условиям жизни, или лирические страницы об утратах старости, завершающие главу «Максим Максимыч». Такого рода «отступления», обобщающие какую-либо черту характера героя, натолкнувшую автора на лирическое размышление, находим впоследствии у Гоголя в поэме «Мертвые души» (лирическое отступление в главе, посвященной Коробочке, или рассуждение автора о глубине человеческого падения в главе, повествующей о Плюшкине).

В «Предисловии к Журналу Печорина» позиция автора - создателя романа, выразилась наиболее определенно. Здесь автор называет объект своего творчества, определяет цель произведения. «История души человеческой, - пишет он, - хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и полезнее истории целого народа, особенно когда она - следствие наблюдения ума зрелого над самим собою и когда она написана без тщеславного желания возбудить участие или удивление»1.

Лермонтов в предисловии к роману говорит о цели своего сочинения: «...не думайте, однако, после этого, чтоб автор этой книги имел когда-нибудь гордую мечту сделаться исправителем людских пороков. Боже его избави от такого невежества! Ему просто было весело рисовать современного человека, каким он его понимает и, к его и вашему несчастью, слишком часто встречал. Будет и того, что болезнь указана, а как ее излечить - это уж бог знает!»[3] [4] Тем самым автор призывает читателя самому делать выводы, то есть призывает его к активному восприятию произведения, оставляет за ним свободу выбора. Не нравоучение, а материал для размышления - роман «Герой нашего времени».

«Предисловие» - это фактически краткое, но емкое эстетическое кредо Лермонтова.

В романе возникает полифония «правд» и голосов, сталкивающихся в романе, разноголосо «поющих на одну тему». Позиция автора вырастает из голосов не только героев-солистов, но из всего хора голосов, звучащих в романе, из контрапунктной слитности и нераздельности. В повести «Фаталист» это полифоническое многоголосие проявляется особенно ярко. Уже в самом начале в ней слышится разноголосый шум случайно собравшихся людей по волнующей всех проблеме. Из хора голосов выделяется главная тема: «Рассуждали о том, что мусульманское поверье, будто судьба человека написана на небесах, находит между нами, христианами, многих поклонников»1. Уже в этом голосе, в этом слове звучит спорящее с ним мнение. Многие христиане принимают мусульманское поверье за истину. Многие, но не все, значит, есть и такие, которые его и оспаривают. Слово здесь, как сказал бы Бахтин, выступает внутренне двуголосым, уже в нем скрыт зародыш диалога, в который сразу же, развивая его, вступает новый голос: «Все это вздор! - сказал кто-то: - Где эти верные люди, видевшие список, на котором означен час нашей смерти?..» В развертывающийся «полилог» включается все большее число голосов: «И если точно есть предопределение, то зачем же нам дана воля, рассудок? Почему мы должны давать отчет в наших поступках?..»[5] [6]

В «Фаталисте» эта центральная линия большого диалога романа получила весьма точное обозначение как столкновение мнений, голосов «за» и «против» предопределения. Б.Т. Удодов пишет: «Так можно определить не только диалог-спор о свободе и необходимости, но и весь большой, то есть полифонический диалог романа - на всех его образно-смысловых, структурно-повествовательных, композиционных и жанрово-стилевых уровнях, ибо роман Лермонтова «сплошь диалогичен»[7]

Такая полифоническая диалогичность давала возможность подключения читателя к диалогу об истине. В «Герое нашего времени» Лермонтов «в высшей степени развил свое умение видеть относительность и вместе с тем несомненность отдельных правд, извлекая из их столкновения-сопряжения высшую правду жизни»[8].

Принципиальное равенство позиций и голосов героя и автора в полифоническом романе надо понимать в том смысле, что ни у одного, ни у другого на поставленные вопросы нет готового ответа, что они его ищут в совместном диалоге. Тем не менее, у автора всегда есть по сравнению с героем «смысловой избыток», постольку он выстраивает хор голосов и «правд», из совокупности которых и вырастает перспектива дальнейших поисков истины жизни.

На первый взгляд, голос автора звучит в «Предисловии» непосредственно и открыто. Но, по мнению Б.Т. Удодова, «это все же не "чисто" авторский голос. К нему примешивается голос условного повест- вователя-офицера, тем самым придавая оттенок художественной условности и образу автора, вырисовывающемуся из "Предисловия"»[9]. Дело в том, что в своем «Предисловии» к «Журналу Печорина» условный повествователь свидетельствует о своей причастности к формулированию названия романа. Когда он высказывает читателю мнение о характере героя, то в своем предварении «Журнала Печорина» заявляет: «Мой ответ - заглавие этой книги. - «Да это злая ирония! - скажут они. - Не знаю»1

И название романа, и предисловие к нему, таким образом, могут быть «приписаны» и условному повествователю - странствующему офицеру, и автору-творцу - Лермонтову. И эта двойственность уже не позволяет рассматривать «Предисловие» как только авторский комментарий, поэтому нужно осторожно пользоваться имеющимся там определением героя, не считать их последним авторским мнением, которое весьма неоднозначно и растворено во всей художественной ткани романа.

Голос автора сливается с голосом повествователя и главного героя в лирических миниатюрах, которые часто начинаются с описания природы. Как правило, они заканчиваются размышлениями общего философского порядка. В эти моменты читатель забывает о том, кто ведет рассказ - офицер или Печорин - так как некоторые монологи Печорина (о «людях премудрых», например) дублируют стиль лирико-философских размышлений путешествующего офицера.

Так создается лирическая связь между героем и главным субъектом повествования, закрепляемая очевидным сходством их судеб и черт их психологии. В конечном счете, это лирическая связь между героем и автором. Существует перекличка автора с самим героем. Словом, возникает система «сообщающихся субъектных сфер, границы между которыми как бы размыты, и образуется единое «поле» лирического напряжения, охватывающее всю повествовательную систему»[10] [11], - пишет В.М. Маркович.

В этом «лирическом поле» происходит преображение материала, которое возносит читателя над уровнем событийным. Образ героя перерастает свои собственные рамки; переживания, раздумья Печорина в самые кульминационные моменты приобретают возвышеннопоэтическую абстрактность. Происходит переключение в план широких обобщений. Е.Н. Михайлова отмечает: «Кажется, что эти взволнованные, горькие и мятежные признания произносит не аристократ- офицер и светский человек, но сама скованная и томящаяся, неукротимо могучая человеческая душа»[12].

В такой атмосфере легко набирают силу иносказательные «сверхсмыслы»: возникают смысловые связи, образуемые ассоциациями, эмоциональным родством не сообщающихся моментов, силой ритма, повторяющимися деталями. Все это оказывается причиной для перехода в «глубину», к символическим значениям.

Этот переход происходит в моменты «лирической концентрации, как порождаемое ее "взрывное" расширение и углубление смысла»1. Эмоциональное напряжение, устремляясь к обобщенному, предельно краткому выражению, переходит в поэтическое озарение.

В.М. Маркович делает следующий вывод: «Таким образом, у Лермонтова озарение, выводящее к символическим смысловым горизонтам так же, как и у Гоголя, неотделимо от субъективности лирических переживаний и так же, в сущности, обеспечено ее расковывающей силой. Вместе с тем смысл этого озарения тоже оказывается универсальным и общезначимым, отражая чисто лирическую взаимопере- ходность неповторимого и безгранично общего, мгновенного и вечного, случайного и непреходящего»[13] [14].

Лирико-символический «второй сюжет» вырисовывается в романе Лермонтова «Герой нашего времени» не так явственно, как в «Мертвых душах» Гоголя. Он глубже уходит в подтекст. Роман Лермонтова, как уже отмечалось, ближе к «онегинской» традиции, но по отношению к ней он занимает особое положение. Так же сильно, как у Гоголя, здесь действует символизирующая тенденция, но при всем том она остается такой же «подспудной художественной силой», как у Пушкина. Своеобразие ее проявления определяется глубоко личностной и целеустремленной авторской позицией Лермонтова, которая в то же время неявная, завуалированная, скрывающая свой внутренний пафос. Углубление смысла и символизация происходят как бы сами собой, словно бы автор не в ответе за смысловые сдвиги. Именно поэтому авторский пафос обрел возможность неотразимого воздействия на читательское восприятие.

Если образ автора в «Евгении Онегине» Пушкин наполняет конкретными чертами своей биографии, своими размышлениями, создавая ощущение своего живого присутствия в романе, то лермонтовский образ «проступает» через многие лики, образы романа, Содержание его - содержание не реальной жизни поэта, но его души. Образ автора, как видим, создается в романе опять-таки по законам лирических жанров и близок по своему содержанию лирическому «я» Лермонтова, в то же время он претерпевает определенную эволюцию.

В стихотворениях Лермонтова конца 1830-х годов, по словам Л.Я. Гинзбург, «авторский образ все более обобщается, смыкаясь с образом поколения»[15], лирическое «я» часто переводится в третье лицо: оно - не только субъект, но и объект произведения, его тема, в значительной степени «обросшая» сюжетными характеристиками. В.М. Маркович пишет: «При столь явном тяготении к лиризму в "третьем лице", выступающему к тому же как воплощение самосознания целого поколения, оставалось сделать всего лишь один шаг, чтобы стало возможным лирическое единство многосубъектной структуры и возник роман с лирико-символическим "вторым сюжетом". Этот шаг и сделан Лермонтовым в "Герое нашего времени"»[16].

Эволюция лиризма Лермонтова, таким образом, может быть определена как движение из замкнутого мира «эго» в мир внешний: человеческого общества, мира природы и, наконец, как прорыв к Богу.

Динамичность, трудность этого «прорыва» Лермонтова составляют сущность его лиризма, который можно определить как «лиризм высокого напряжения».

Лермонтовское творчество становится примером драматичного и трудного пути преодоления личностью замкнутости исключительно на собственных страданиях и страстях к ценностям надындивидуальным, к осознанию себя частью человеческого общества и мира, к способности воспринять божественное благо.

  • [1] Пушкин А.С. Собр. соч: В 3 т. - М, 1986. - С. 187.
  • [2] Лермонтов М.Ю. Собр. соч: В 4 т. - Т. 4. - С. 208.
  • [3] Там же.-С. 241.
  • [4] Там же. - С. 197.
  • [5] Там же. - С. 327.
  • [6] Там же.
  • [7] Удодов Б.Т. Роман М.Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». - М.,1989.-С. 135.
  • [8] Там же.-С. 136.
  • [9] Там же. - С. 137.
  • [10] Лермонтов М.Ю. Собр. соч.: В 4 т. - Т. 4. - С. 242.
  • [11] Маркович В.М. О лирико-символическом подтексте в романе Лермонтова «Герой нашего времени». - С. 42.
  • [12] Михайлова Е.Н. Проза Лермонтова. - С. 350.
  • [13] Маркович В.М. О лирико-символическом подтексте в романе Лермонтова «Герой нашего времени». - С. 43.
  • [14] Там же. - С. 43.
  • [15] Гинзбург Л.Я. О лирике.-Л., 1974.-С. 158.
  • [16] Маркович В.М. О лирико-символическом подтексте в романе Лермонтова «Герой нашего времени». - С. 44.
 
Посмотреть оригинал
Если Вы заметили ошибку в тексте выделите слово и нажмите Shift + Enter
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ ОРИГИНАЛ   След >
 

Популярные страницы