Извлечения из статей Н.И. Пирогова

Н.И. Пирогов (1810-1881)

В 1828 году после окончания Московского университета был направлен в числе нескольких выпускников в Дерптский профессорский институт для подготовки «к замещению профессорских кафедр в русских университетах». В конце 1832 года, после защиты диссертации, он был удостоен ученой степени доктора медицины. В мае 1833 года, согласно решению министерства, будущие профессора, в числе которых был и Н.И. Пирогов, были отправлены на два года за границу «для усовершенствования в избранной науке». С1836 по 1841 гг. Н.И. Пирогов работал в Дерптском университете, «занимал профессорскую кафедру» по хирургии. В 1841 году он был приглашен в Медико-хирургическую академию Санкт-Петербурга на должность профессора госпитальной хирургии и госпитальной анатомии.

Университетский вопрос. Дополнения к замечаниям на проект общего устава императорских российских университетов. СПб.: Тип. И. Огризко, 1863. С. 12-15, 36-59.

«...Кто не носит в себе призвания, кого высшая сила не удерживает на пути к нравственному совершенству, того нельзя удержать и деньгами на пути науки. Никакое огромное содержание не удержит, например, врача от прибыльной практики и от отсталости в науке, если он сам не имеет научного призвания. Искатель выгодных мест будет, и при обеспеченном существовании, искать их, также как и достаточный чиновник допустит злоупотребление за деньги, если его не будет удерживать нравственный взгляд на себя и на общество. Кто не сделал самоусовершенствование главною задачею жизни, того и обеспеченное существование не удержит на научном пути.

Мне будет очень жаль, если мои мысли перетолкуют так, что я отвергаю необходимость увеличения материальных средств для существования и занятий коллегии; никто больше меня не убежден в необходимости этого, я сам много терпел и жаловался, но я также убежден опытом, что если, вместе с обеспечением существования университетской коллегии, мы не успеем в ней водворить еще другим способом научной жизни с ее высшими стремлениями, то на одно улучшение материального быта рассчитывать нельзя, точно также как нельзя рассчитывать и на то, чтобы усиленные вспомогательные средства, богатые библиотеки, обширные музеи, огромные лаборатории, одни могли возбудить интерес и рвение к науке. Они истинно плодотворны только тогда, когда появляются в университетской жизни, как следствия, а не как причины научной деятельности. Где господствует дух науки, там творится великое и малыми средствами. Все это я привожу здесь потому, что не раз слышал, как многие приписывали главную причину апатии и застоя в нашей университетской жизни недостаточности материальных средств.

Но, приняв улучшение материальной стороны коллегии, как одну из самых существенных потребностей, я предполагаю и в отношении ее не делать эксперимента однообразно. Для чего определять содержание не лицу, а должности, - тогда как в университетской коллегии главное - лицо, а не должность, дух, а не форма? Вот талант, посвятивший себя всецело учебной деятельности, труды его уже обогатили науку, но они такого рода, что не могут ему принести никакой материальной выгоды. Он, кроме университетского содержания, ни на что не рассчитывает, потому что отдает все время и силы университету. Вот другой: он приглашен «за неимением лучшего» для замещения кафедры. Его занятия такого рода, что кроме университетского содержания, они доставляют ему еще огромные доходы и помимо университета, в котором он «исполняет только аккуратно свои обязанности». Что же общего между этими двумя личностями? Один - находка и приобретение для университета, - удесятеряет фонд производительных его сил. Другой исполняет только должность. Вот третий случай: профессор одного университета заслужил уже имя в науке. Его бы хотели иметь у себя несколько университетов. Он и сам бы не прочь переменить место, по домашним обстоятельствам; но университет, который он предпочел бы другим, в таком городе, где жизнь дорога. Будь у этого университета средства - и он получил бы профессора, увеличив его содержание по взаимному договору. Родилось бы соревнование, которое оказывает такую пользу для германских университетов, старающихся друг перед другом привлечь к себе личности, знаменитые в науке. Словом, логичность принципа назначать в университетских коллегиях материальные вознаграждения по степени личных заслуг и таланта, а не по должности, - неоспорима. Точно также неоспорима необходимость соразмерять и бюджет научных вспомогательных средств - по свойству каждого предмета, а не поровну. Остается только решить, насколько этот принцип применим к нашему университетскому быту. Почему бы ни ввести его, по крайней мере, в тех университетах, которые по местным обстоятельствам, труднее могут привлечь к себе дельных преподавателей, и потому не выдерживают конкуренции. Можно, наконец, если это уже так необходимо, сохранить и содержание по штату, дав право университету увеличивать его из особенного бюджета, по договору с лицом, которое коллегия желает приобрести, и по разрешению министерства. Ведь признается же возможным (как видно из проектов) назначать различное содержание приват-доцентам, почему же для приват-доцентов это можно, а для профессоров нельзя? Для чего упускать из рук средство, которым университет мог бы привлечь к себе лучшие и деятельные силы, взойдя в частные договоры с лицами, заслужившими себе авторитет в науке? Почему не воспользоваться этим средством для привлечения свежих сил и из-за моря? Неужели в наше время, когда международные отношения делаются с каждым днем сильнее, мы должны держаться узкого взгляда на науку и общее достояние всего человечества замкнуть в ограниченные пределы национальностей? Этот взгляд (как видно из обсуждений проектов) еще существует у нас. Он, правда, существует еще и на западе. Но для чего нам брать за образец узкую односторонность других? Что нас может заставить? - язык, нравы, религии? Но мы считаем знание языков необходимым для наших студентов; а для преподавания многих наук чужестранный язык еще не помеха. К национальной разнохарактерности мы привыкли, а для веротерпимости у нас нет препятствий, - наши университеты не церковные учреждения. Лодер, Франк, Фишер, Струве, Зейд- лиц, Буш, читая нам лекции на латинском, немецком и ломанном русском языках, одушевляли аудитории и возбуждали любовь к науке в слушателях. Все мы, любившие родину не менее других, предпочитали их единогласно доморощенным и кровным русским наставникам. Моя малость читала также лекции целых пять лет на ломанном немецком языке, немецкие слушатели, - пусть справятся, - слушали меня также охотно, как и русские, а немцы чувствительнее нашего к грамматическим промахам и ошибкам в произношении. Я теперь знаю одного профессора анатомии, которого я сам вызвал из-за границы, он уже 15 лет излагает свою науку не на русском языке, - я не хвалю этого, - но знаю, какую он пользу приносит своим слушателям знанием и ревностью к науке. Говорят, что ученые, вызванные из-за границы первою реформою наших университетов, мало принесли выгоды нашему образованию. Это неправда! Они внесли свою долю образования, - и долю значительную. Но они были призваны в то время, когда не науки и не образование притягивали в наши университеты студентов, а русская почва была тогда слишком не по натуре западного ученого. Я не утверждаю, что приглашением научных авторитетов из- за границы мы упрочим духовную жизнь наших университетов. Но без других коренных реформ, мы не упрочим ее и посылкою наших молодых ученых за границу. И то, и другое только вспомогательные меры, и каждая из них имеет свои выгоды и свои неудобства. Посылка за границу есть сильное поощрение молодежи к деятельности, и роднит сильнее науку с нацией; но результат для самой науки скрыт в будущем, - в невысказанной еще способности будущего ученого. Ему предстоит, еще уча учиться. В приглашении из-за границы авторитета есть уже порука за науку, но оно не дает ручательства за то, успеет ли он ее сроднить с нацией. Одно другого стоит. Отделить учебное от научного в университете нельзя. Но научное, и без учебного, все-таки светит и греет. А учебное без научного, - как бы ни была для национальности приманчива его внешность, - только блестит. Это не нужно терять из виду, и я возвращусь к этому предмету еще раз после».

«Наши университеты привыкли считать себя до того государственными учреждениями, что все их внимание сосредоточилось на одну подготовку для государства людей с дипломами, званиями и правами на чины, а на просвещение края и общества они смотрят как на дело для них вовсе постороннее. Из этого вышло то, что для чистой науки они оказались еще мало восприимчивыми; для прикладной еще мало, а для 134

общего просвещения слишком много специальными, да еще и слишком замкнутыми. Между тем прямое назначение наших университетов, это быть маяками, разливать свет на большие пространства и потому стоять высоко и светить.

...Словом, нужно все употребить, чтобы сблизить общество с университетом и развить общественное мнение, необходимое для его жизни. Все меры, однако же, без гласности будут непрочны. Так реформа, какого бы то ни было учреждения, если она должна сделаться действительно коренною, непременно возбудит множество других вопросов, по-видимому, не имеющих к ней никакого отношения. И вот мы видим, что коренное преобразование нашего университета, без решения вопроса о свободе мысли и слова, невозможно. Прежде всего, нужно сделать науку независимою, а потом чтобы противодействовать апатии и застою университета, и нужно поощрять гласность к участию в университетской жизни. Меня удивляет, например, почему наши журналы так мало знакомят с содержанием профессорских лекций и так редко подвергают их критическому разбору. Нашлось бы много такого, что, верно, заинтересовало бы публику; нашлись бы и настоящие curiosa. Автономия без гласности немыслима; без гласности она не устоит против своего начала, выродится и вынесет на свет одни недостатки.

Также немыслим автономический университет и без общественного мнения учащихся. Есть на свете худые книги, которые много читаются, и худые лекции, которые слушаются. Но если книга вовсе не читается и лекция никем не слушается, то хорошими их назвать нельзя: в них, верно, есть что-нибудь не так. И мнение читателей и слушателей всегда нужно узнать. Мнение слушателей имеет, конечно, свою слабую сторону, на которую и налегают противники. Им бы хотелось, чтобы заставили читать и заставили слушать, что не читается и не слушается. От этого, однако же, если кто выиграет, то уж верно не просвещение. Слабая же сторона заключается, во-первых, в том, что аудитория может быть еще не доросла, или, что все равно, профессор перерос аудиторию. В этом случае, разумеется, ни он, ни она не могут остаться довольными друг другом. Но очевидно также, что и ни он, и ни она не виноваты, и тут нужно одно из двух: или поднять или спуститься. Если же сам преподаватель не может сделать ни того, ни другого, то при свободной конкуренции и при свободном учении найдутся другие, а если только слушатели будут этим подготовлены, то без сомнения, аудитория не понятого прежде профессора не останется пустою, лишь бы он был точно дельный. Чем более, впрочем, гимназическое учение будет приноровлено к требованиям университета, тем реже могут встретиться подобные случаи. Во-вторых, говорят, нельзя основываться на мнении слушателей, потому что это, значит, вводить в искушение преподавателей. Не многие из них не соблазнятся угодить своей аудитории и приноровиться к ее вкусу. Но это возражение направлено против слабости человеческой натуры вообще. Мы видим, что и там где коллегия, не обращая никакого внимания на мнения слушателей, безразлично смотрит на профессора с пустою и на профессора с полною аудиториею все-таки не

135

многие находятся, которым бы не было приятно видеть у себя более слушателей, а для этого, иные стараются также привлечь на свои лекции, а иные не стыдятся жаловаться начальству на пустоту аудитории. Этот horror vacui свойственен одинаково и прогрессистам и отсталым. Желать и заботиться, чтобы привилось слушателям только содержание науки, это прекрасно; но требовать этого, во что бы то ни стало, невозможно. Для этого нужно еще воспитать свою аудиторию, а это дело дается не всякому. Принудительные же меры не помогают. Прежде для такого воспитания заставляли насильно слушателей являться на лекции, перекликали и запирали их на ключ, вместе с профессором, но и это ни к чему не повело; потом, экзаменовали по нескольку раз в год, - это заставляло учиться для экзамена, а аудитория все-таки не воспитывалась. Теперь, верно, не наберется много охотников испытать эти меры.

...Вооружаться против общественного мнения учащихся- значит, вырывать вместе с сорною травою и хорошую. Нет, университет обязан прислушиваться к их голосу, в котором, несмотря на все увлечения, он всегда услышит довольно правды, чтобы оценить достоинство своих преподавателей, и этот голос будет для него всегда одним из самых верных средств против отсталости и застоя. Университет же автономический без него вовсе не осуществим. Только благоразумию коллегии должно быть предоставлено пользоваться этим средством в меру и в пору. Основывать суждение о достоинстве профессора на одном мнении аудитории было бы несправедливо, и не научно, не слушаться его вовсе - нелепо. Кроме отсталости и худого способа изложения науки, о которых слушатели судят верно, по сравнению с другими лекциями, иногда грубые выходки и пристрастия при испытаниях вооружают учащихся против наставников; строгая же справедливость это делает только в том случае, когда другие экзаменаторы слабы из равнодушия, худо понимаемой снисходительности или заискивания, ложной популярности. Но все это делается скоро известным, и виноваты очевидно не слушатели, а коллегия профессоров. Пусть она скажет себе: «врачу - исце- лися сам» и действует, - как? - это ее дело; для этого ей и дается автономия. И так в настоящее время нельзя не допустить слушателей в наших университетах к заявлению их мнений. Нужно только придумать для этого самую удобную формулу. Аплодировать в знак одобрения, как известно, в обычае у французских студентов, стучать пальцами по столам - у немецких; это допущено и считается только в особенных случаях демонстрацией. Напротив, свистать, шикать и стучать ногами, в знак порицания, принимается всегда за демонстрацию, хотя на так называемое «heraustrommeln» профессора, в некоторых германских университетах смотрят довольно снисходительно, и дело обыкновенно кончается примирением. Как бы эти обычаи не казались ригористам несоответствующими достоинству науки и слишком рассчитанными на эффект, но они ввелись и их никто не считает вредными. У нас в университетах этих обычаев прежде не было, и потому не было на них ни запрещения, ни дозволения. А теперь стали привлекательны. Привлекательно в них, конечно, право на выражение своего чувства и своего мнения, которым 136

всякий желал бы пользоваться. Худого в этом праве, если оно не клонится ни к чьему вреду, нет; худое - в его злоупотреблении. Верным средством против этого-то злоупотребления и считается абсолютное запрещение всех знаков одобрения и порицания. Запретить легко, но запрет придает порывам простого одушевления, иногда не произвольным и вовсе незлобным, серьезный характер неповиновения закону. Я сам в молодости не раз аплодировал в парижских госпиталях хорошо сделанной операции, и сам слышал с удовольствием, как мне аплодировали. Хотя в дом болезней и страданий шумные выражения, каких бы то ни было чувств вовсе неприличны, но я хлопал, и мне хлопали, вовсе не думая и не видя ничего худого, а просто увлекаясь. Другое дело - выражение порицания на лекциях. В этих выражениях заключается действительно худое - обида личности и самолюбия, иногда вовсе незаслуженная и возбуждающая противодействие. Порицание - всегда демонстрация, оскорбляющая достоинство и противная закону. Но, во всяком случае, мне кажется, более надежным не формально запрещать, а предоставить все дело благоразумию каждого наставника. Каждый должен нравственным своим влиянием охранять достоинство науки, порядок и тишину аудитории. Допустим, однако же, с ригористами, что все эти внешние выражения чувств на лекциях вовсе не уместны; согласимся, что аудитория не для чувств, а для мысли. Тогда все-таки нельзя отвергать у мыслящей аудитории права на мнение. Я знаю, что не все так думают. Я знал, например, некогда одного заслуженного профессора, который советовал новичкам в деле преподавания, как лучшее средство против застенчивости, считать свою аудиторию вовсе глупою, сам же он гласно объявлял своим слушателям, что они бараны. Да и недавно я слышал от одного ученого, что даже посланные университетами за границу не могут составить себе мнения о достоинствах лекций, которые они посещают. Но я уверен, что такие взгляды не возьмут верх при реформе наших университетов. Итак, все-таки нужно будет дать университетской аудитории возможность выражать, если не чувства, то мнение, приличным и законным образом. ...При гласности аудитория может выразить свое мнение печатью; но, и, не доводя до этого, ей нужно дать право высказываться пред коллегией или пред лицом ее представителей. Это право еще необходимее там, где преподаватели вместе с тем и экзаменаторы. Аудитория может изложить свои требования на письме или словесно, через депутатов.

После общественного мнения остается еще конкуренция, как самое надежное средство против коллегиального непотизма и застоя. Из всех средневековых учреждений, корпорация профессоров подвергалась менее всех нападкам современных стремлений. Если и образование осталось до сих пор принадлежностью меньшинства, то наука осталась занятием еще меньшего меньшинства; и только там, где научные стремления перешли границы требований и общества, там уже успел развиться ученый и полуученый пролетариат.

...Процесс образования профессора совершается не так скоро; по времени он равняется по малой мере времени образования двух студенческих поколений. Единственное место для образования профессоров в России составляет почти исключительно университет и то для многих наук пополам с грехом; а посылать за границу коллегии часто не имели ни права, ни средств. С другой стороны охранительные корпоративные меры заслоняли к ним вход. Мудрено ли после этого, что им грозит дефицит. При таких условиях, если бы каждый из членов, совершенно отрекшись от эгоизма, и забыв его правило: «apres nous le deluge» стал всеми силами заботиться о замещении своего места молодым ученым, то и тогда бы это дело было нелегкое. Что же теперь можно переменить из этих условий? Очевидно - не время и не место образования. Нельзя также заставить насильно профессора, чтобы он готовил себе будущего преемника, хотя и можно бы было его подстрекнуть к этой нравственной обязанности. Следовательно, остается только или открыть более вход в коллегию, или образовать возле нее другую, менее корпоративную, с входом в нее более открытым, или же, наконец, допустить обе меры вместе. Очевидно, что одно ослабление корпоративно охранительной системы если и увеличит число желающих вступить в коллегию, то все-таки не будет еще надежным средством против непотизма и апатии. Нужно еще для этого создать оппозицию на самых естественных и самых нравственных началах. Нужно покровительствовать состязанию свежих сил с застоем. Поэтому учреждение института доцентов при наших университетах сделалось общею потребностью. Но сущность его представляют себе еще различно. Одни смотрят на него просто как на суррогат старого адъюнкта. Адъюнкт долгое время рассматривался в наших университетах как казенный исполнитель поручений профессора по учебной части: читал составленные им записки и продолжал, по случаю болезни или отлучки профессора, прекращенные лекции; потом он сделался самостоятельнее, исправлял должность менее зависимо, но никогда не принимал участия в делах коллегии, и только иногда призывался в факультет для совещаний по своему предмету. Избранный обыкновенно по одной рекомендации своего патрона, он довольствовался своим незавидным положением, только имея в виду, что рано или поздно он все-таки сделается сам профессором или опять через покровительство, или уже по привычки к нему всего факультета. Особенных побудительных причин к усовершенствованию себя в науке не было, главный расчет был основан на покровительстве. Профессору, даже с высшим взглядом на свое призвание, было, как-то неловко отказать человеку в протекции, которого он сам же взялся вывести в люди. Так было принято, что адъюнкт должен со временем занять место в коллегии. Были, разумеется, блестящие исключения; но вообще этот взгляд на адъюнктство я думаю справедлив. И так его нельзя рассматривать как рассадник свежих сил, стоявший возле коллегии и заключавший в себе все условия, необходимые для конкуренции. Другие допускают организацию доцентов в смысле германских университетов. В Германии доценты по большей части подвергаются тяжким условиям для вступления в коллегию профессоров, и конкуренция здесь очень далека от того, чтобы ее можно было назвать, хотя приблизительно свободною. Для Германии 138

такой взгляд совершенно справедлив. У нее столько конкурентов, что в особенных льготах и в образовании особенного института не было никакой надобности. И поэтому у нее доцентство находится совершенно в руках коллегии.

...Конкурс до сих пор не удавался, также как и доцентство; поэтому у нас ему мало доверяют. Но он не удавался потому, что не было конкурентов; так на нет и суда нет. Если же будут введены стипендии, то конкуренты найдутся, я не сомневаюсь; какие? - это другой вопрос. Но одних стипендий мало, чтобы увеличить число желающих серьёзно заниматься наукою. Для этого нужна еще живая сила, это деятельность представителя науки, профессора. И на западе, и у нас, везде заметно, что это число растет в прямом отношении к таланту преподавателя, его занятиям и умению привлечь к науке. Теперь готовится новое поколение профессоров, на них будет лежать эта обязанность, и надобно надеяться, что они поймут ее значение. Им нужно будет позаботиться, начиная свое поприще еще не с увядшими силами, привлечь к науке так, чтобы после можно было кого выбирать. Я знаю, что не только не все про- фессоры, но и не все науки пользуются одинаково привлекательною силой. Кроме этой силы и кроме конкурсов на стипендии, есть еще одно материальное средство возбудить желание кдоцентству: сделать перспективу ближе и лучше. Перспектива - это профессорство. Если вступление в него будет легче, а материальный быт лучше, то охотников, разумеется, будет больше. Но первое имеет ту важную невыгоду, что может нарушить достоинство корпорации, охраняемое замкнутостью. Охранительная система вредна для международных отношений, но в ученую корпорацию без паспорта впускать нельзя; это аксиома, - вопрос только в том, как его выдавать. Я думаю так: диплом университета и другого высшего учебного заведения дает право на доцентство, но не право на стипендию, если получивший диплом уже прежде не обратил на себя внимание университета своими занятиями и дарованием. Вступая в институт доцентов, он получает право на конкурс и гонорар, но с этим вместе становится под контроль университетской коллегии и отвечает перед законом за направление, если оно окажется вредным. По прошествии известного срока, который определит сама коллегия, он получает и право на стипендию, если она его найдет достойным. Мера достоинства определяется числом слушателей, литературными, другими научными трудами доцента, и значением для университета излагаемой науки. Если окажется несколько претендентов на вознаграждение, то объявляется конкурс. Если кто из таких приватных доцентов желает сделаться штатным, т.е. получить право экзаменовать на степень, то он должен сам иметь диплом на высшую ученую степень и сверх того подвергнуться конкурсу, даже в том случае, когда не будет других конкурентов. Правом голоса на экзаменах пользуются и те приват-доценты, которые по недостатку стипендий не могли получить вознаграждение от университета, а между тем исполнили два других условия. Лица, и не бывшие приват-доцентами, но имеющие высшую ученую степень и подвергавшиеся конкурсу, делаются штатными доцентами с правом на стипендию. Правом голоса на факультетских собраниях пользуются только те штатные доценты, которые состояли при университете не менее 2-х лет и имели слушателей не менее профессора в это время. Штатный доцент, приобретая право экзаменовать, вместе с тем, принимает на себя обязанность преподавать известные предметы по указанию факультета и пользуется за это стипендией и гонораром. От факультета зависит принимать доцента и ранее в число членов и даже избирать в профессора, если он представит несомненные доказательства своих достоинств. Число стипендий каждый университет определит сам ежегодно в своем бюджете, который утверждается министерством. Он принимает также и пожертвования частных лиц на этот предмет. Предмет преподавания, объем его, число часов, способ преподавания определяются самим приват-доцентом по частным договорам со слушателями. Гонорар же определяется как и для профессорских лекций, по числу часов и получается через университетское казначейство. Университет дает свои аудитории, а учебные пособия выдаются приват-доцентам не иначе, как по определению коллегии. Снабжение же учебными пособиями штатных доцентов обязательно; только редкими или дорогими для науки и по цене собраниями, инструментами, препаратами и т.п. они пользуются не иначе, как по согласию с директорами музеев. Если же предмет преподавания требует упражнений, в каком-нибудь специальном заведении (лаборатории, анатомическом театре), то издержки покрываются слушателями наравне с другими в пользу заведения. Права на стипендию остаются за доцентом, не принимающим еще участия в делах коллегии, до тех пор, пока аудитория его не опустела. Число приват-доцентов неопределенное; число доцентов-стипендиатов зависит от сумм, которыми будет располагать университет.

...Никто не верит, что ученость, как она ни трудна, делается еще труднее, когда требует опыта и искусства. Рассуждают так: чтобы сделаться ученым в медицине нужно не менее 7-ми лет и двух экзаменов, а лечить может и не ученый, проучившись только 5-ть лет и выдержав один экзамен. Самое трудное, и то что требует много опыта, знания и искусства, то сначала. Немцы, так те делают наоборот: они сначала дают степень доктора, а право лечить - после. Наконец, забывают, что прежде, когда медицинский факультет не имел права делать студентов докторами, докторов, правда, было меньше, но они не были лучше, и ни наука, ни просвещение ничего не выигрывали. И эта сбивчивость взгляда все от того, что чины помешали нам отличить звание от должности. В университете без чинов различие разъяснится. Доктор, какого бы то ни было факультета, это звание, с которым не соединено понятие о какой-нибудь определенной должности. Учитель, профессор, лекарь - это должности с определенной обязанностью. Звание это только ценз на должность, а чтобы получить ее, нужно еще подвергнуться выбору, экзамену или конкурсу. У нас до того понятия о звании и должности смешались, что лет тому назад 25 университеты производили лекарей, а совет при министерстве внутренних дел - докторов. Эта сбивчивость довела нас до того, что мы и теперь во всяком докторе медицины непре- 140

менно хотим видеть и лекаря. От этого выходит, что у нас и анатом, и физиолог непременно должен быть и лекарь.

...Судя по этому нужно бы было думать, что наш доктор, прошедший всю ученую иерархическую лестницу и, выдержав четыре целых экзамена (на степень действительного студента, кандидата, магистра, доктора), - это верх учености, что почти все наши профессора самые лучшие представители европейской науки, что они, по крайней мере, втрое и вчетверо стоят выше германских профессоров, из которых большая часть в целой жизни держала не более одного или двух экзаменов на степень. Опыт, однако же, сколько это ни противно нашему самолюбию, не подтверждает такого предположения. Значит, экзамены не имеют такой спасительной для науки силы, которую мы им приписываем.

...Но наша незрелость, скажут, требует еще определять экзаменом все оттенки сведений. Без этого, скажут, знание останется без поощрения, станет наряду с полузнанием и заглохнет. Надобно признаться - тут есть доля правды. У нас и полузнание еще в ходу; у нас и тот, кто кончил университетский курс, не выдержав никакого экзамена, может быть еще полезнее многих других. И вот, отчасти это, отчасти сострадание к безвыходному положению бедняков, заставляло удерживать все низшие степени учености, и делать из них настоящее asylum ignorantiae. Поэтому нетрудно объяснить, отчего иные хотят даже ввести прежние три степени лекаря. Действительно, куда девать тех, у которых невежество переходит точку замерзания? Так, если из двух степеней, нужных для определения к гражданской должности, оставить одну, положим, кандидата, то все что выше нуля может еще войти в нее, но куда поместить то, что ниже? Туда же? Это будет уже как-то неловко. Если руководствоваться такими соображениями, то, конечно, нужно остаться при прежней системе. Но если принять другой принцип, по которому экзамен рассматривается не как школьная оценка всех возможных оттенков знания цифрами и дробями, а как положительное решение определенных вопросов словами: да или нет; то степеней окажется всего на всего две. Одна будет служить цензом для гражданских, другая для ученоучебных должностей. Экзамен для первой, (только по необходимости университетский) будет отвечать на вопрос: образован ли испытуемый на столько, чтобы занять среднюю должность в гражданском ведомстве? (низшую могут занять и те, которые только кончили курс в университете, а высшую те, которые получили ученое звание или приобрели опытность на службе). Экзамен для второй ответит на вопрос: имеет ли испытуемый достаточные сведения для получения права вступить в университетскую коллегию? Да или нет? Одна будет - звание кандидата, другая - доктора.

А чтобы и те не пропадали даром, которые прослушали весь курс наук в университете, но не держали или не выдержали экзамена, - пусть получат удостоверение от университета с правом занимать низшие гражданские должности, пока сами не захотят снова подвергнуться одному из двух испытаний.

...Возвратимся теперь к доцентству. Оно, как оппозиция застоя и непотизма, должно быть учреждением более подвижным, чем коллегия, которую оно снабжает свежими силами. У нас много студентов, а мало охотников до профессорства, доцентство же еще совсем пусто. Так изменив систему экзаменов, откроем настежь двери в пустое место и скажем: пусть всякий, окончив курс и выдержав экзамен в каком бы то ни было высшем учебном заведении, вступит в доценты; он получит и стипендию, если будет иметь слушателей, получит и право голоса на экзаменах, если предъявит диплом на ученую степень; может, наконец, не только преподавать, получать стипендию и гонорар, но участвовать на экзаменах и иметь голос в коллегии, если в два года докажет на деле свои способности. А это могут доказать: его докторский диплом, полная аудитория, конкурс. Эти условия не стеснительны и справедливы. Один экзамен, хотя бы он назывался и докторским, выдержать не будет так трудно, как теперь. Пусть будут докторами и те, которые по нынешнему были бы только магистрами; сделайте из докторского экзамена магистерский, в этом беды нет никакой; чина не будет, для науки все равно; магистр для нее может столько же сделать, сколько и доктор, а отличить их знания по экзамену, - для этого нормальных логометров еще не найдено. Конкурс нужен для беспристрастия, разумеется, тогда когда есть налицо конкуренты а, если их будет хотя двое, то они верно сами захотят лучше гласного конкурса, чем скрытой балатировки. Наконец, слушатели для доцента еще необходимее, чем читатели для автора. Но доцентство, без свободы выбора лекций, без немецкого Lernfreiheit, не осуществимо. И так студентам предоставляется выбирать между профессором и доцентом, когда оба читают один и тот же предмет. Наше доцентство, покуда еще бумажное, может быть останется по-прежнему пустым, а может и будет не в меру полным. Это решит перспектива. Вход в корпорацию не будет замкнут тремя экзаменами, дойти до него можно будет и в 5 или 6, а не по - прежнему в 8 или 9 лет. Итак, главное: будет ли привлекательна сама корпорация? Если при ее самостоятельности, и существование каждого члена будет более обеспечено чем теперь, то, я думаю, конкуренты явятся. А если будет их слишком много, то и это не худо, тем больше выбора. Экзамены, конкурсы, выборы - дела чрезвычайно эластические. Их регламентировать нельзя. Но из этих трех мерок знания я предпочитаю все-таки конкурс. ...Если доценты, из которых коллегии придется выбирать, будут баллотироваться без конкурса, то пристрастие, настоящее или кажущееся, для доцентов неизбежно. Каждый из них будет всегда считать себя равно достойным, а коллегии не расчет раздражать их против себя. Конкурс же имеет в себе для молодых людей то привлекательное, что он в глазах их всегда менее произволен, чем простой выбор. Каждый кандидат на конкурсе получает возможность высказаться и показать, сколько может или сколько сумеет, свое достоинство. Это одно уже удовлетворяет более или менее самолюбие. Всякий убеждается своими глазами, что оценивали его достоинства. Каждый, имея в виду конкурс, готовится деятельнее. Это для конкурентов. Но судьи, скажут, остаются все те же и для 142

конкурса, и для выбора. В конце концов, все-таки тот же выбор, тот же взгляд, те же страсти. Правда, но на конкурсе закрытой или открытой баллотировке предшествует гласный и открытый акт, который всем судьям дает в руки важный материал для оценки. Можно судить и по литературным трудам, и по другим научным заслугам, и даже вернее. Но нагляднее конкурса нет ни одного средства.

...Я знаю, что все можно испортить, можно и конкурс сделать хуже выбора, но не нужно говорить, что он в принципе тоже, что выбор. Лишь бы явились доценты, а там увидят, что без конкурса нельзя будет регулировать их отношения в коллегии. После выдержанного конкурса доцент получает право экзаменовать, без этого нельзя рассчитывать на успех. Как бы жизненное условие доцентства, выбор лекции самими слушателями, ни был свободен, как бы лекции доцента ни казались студенту полезнее профессорских, он всегда предпочтет профессора доценту, если один будет давать свой голос на экзаменах, а другой нет. Это так в германских университетах, но там нужно доцентство сдерживать, а у нас поддерживать. Кто поручится слушателю, что профессор не косо смотрит на доцентскую аудиторию, и при экзамене нисколько не намерен выместить свое неудовольствие? Дай Бог, чтобы этого никогда не было, но и наводить на такие мысли не нужно.

...Предположим теперь, что при такой обстановке кафедра делается вакантною и есть в виду доцент, или же нет вакансий и имеется в виду замечательная личность, желающая занять кафедру. Если доцент, на котором мы остановились, подходит к первой категории и, кроме него, нет никого другого, то, казалось бы, и дело кончено. Так и бывало прежде с адъюнктами, из этого и происходило понятие о неизбежности, которого в доцентстве, как в учреждении свободном, не должно развивать. Есть ли в виду только один кандидат на вакантную кафедру, есть ли их несколько, во всяком случае, нужно согласиться, на чем основывать оценку достоинств. Мы имеем для этого научно-литературные труды и другие научные заслуги, рекомендацию известных ученых, отличный способ изложения предмета, доказывающий знание и способность, и число слушателей на лекциях. Каждое из этих условий, взятое отдельно, еще не достаточно, но между тем каждое так важно, что без него все другие теряют свою силу. Так, отличнейший ученый без слушателей, будет едва ли на своем месте. Профессор с полной аудиторией, но без всяких заслуг в науке и неизвестный никому, кроме своих слушателей, также явление неутешительное. Доцент, участвовавший уже в делах коллегии, будет конечно ей известен. Нетрудно будет убедиться в числе слушателей, в способе преподавания, в его научной деятельности серьезных литературных трудов от него требовать нельзя. Так при этих условиях, конечно, все равно как бы его ни выбирали, он один и о нем мнение уже сформировалось. Так лучше просто без всего поручить ему преподавание, увеличить содержание, но и не оставлять окончательно за ним кафедру. Если же доцентов не один, а двое, то, как бы один ни казался лучше другого, я все-таки считаю конкурс необходимым, без него понятие о неизбежности легко развивается и губит конкуренцию.

143

Итак, если кроме доцентов нет других лиц, которых бы коллегия ставила и выше конкурса, и выше выбора, то бюджет вакантной кафедры должен быть снова определен коллегией, смотря по достоинству и заслугам доцента, принимающего на себя обязанность профессора. А как заслуги доцента редко так будут велики, чтобы он мог получить все содержание, то остаток от этого бюджета должно назначать на увеличение других доцентских стипендий, на учебный пособия, и т.п. Другое дело, если нет вакантной кафедры, да есть достойная личность. Ее приобрести, я думаю, прямой интерес коллегии. Если научные и учебные заслуги одного лица несомненны, то коллегии, одна перед другой, должны стараться привлечь его к себе и войти с ним в переговоры. Такое приобретение, несмотря на полный комплект кафедр, никогда не будет лишнее. Это будет новый капитал, новая сила коллегии. Разумеется, тут о конкурсе говорить нечего.

При конкуренции, при содержании, определяемом не должностью, а личными заслугами, можно надеяться, что научное соревнование не заглохнет в доцентах. Оно будет этим же поддерживаться до известной степени и в члене коллегии. Но учить 25 лет не шутка. Правда, на западе кафедра пожизненна. Правда - старый профессор, идущий вперед, неоценим. Счастливые натуры, однако, везде редки. Двадцатипятилетний срок с пенсией делает честь нашему законодательству. Но на деле этот срок у нас едва ли не пожизненный. Между тем, у нас именно научное как-то изнашивается и выдыхается скорее, чем где-нибудь. У нас в университете 25 лет - это век. Рассчитывать на то, чтобы наши кафедры всегда замещались людьми уже известными в науке, нельзя. Вся наша надежда на доцентство».

Из Гейдельберга 13-го (25-го) ноября 1863

«Я давно уже толковал, и готов толковать без умолку, что пора преобразовать систему университетского учения. Но не так, не воскрешая отжившее; не мертвящей формою, а живым содержанием. Я предвижу, для этого ненужно много соображения - что после всех репетиций, испытательных колоквий и переводных экзаменов, студенты, действительно, будут чинно переводиться из курса в курс, будут посещать и лекции, будут выдерживать и окончательные экзамены на степень, будут, пожалуй, и тише воды, и ниже травы, но - и только. А далее? Разве это будет верным признаком истинно научного направления? Разве все стремления нашей педагогии должны ограничиться одною отрицательною стороною дела? А где же гарантии для положительной, для главной?...

Тишина и порядок, конечно, важное дело в университетском быту, но не просто потому, что если тихо и спокойно, то и хорошо; а потому, что и то, и другое - лучшие свидетельства уважения студентов к достоинству науки и университета. Если я завидую порядку и тишине в германских университетах... то именно потому, что вижу в этом уважение к науке, к наставникам, к месту образования и к общественному мнению. А всего этого не достигнешь одною регламентировкой. Знаю, что без формальностей нельзя нигде обойтись, знаю, что они еще нужнее для незрелого общества; но я слишком знаком с делом образования, чтобы не понять, как тут форма легко кабалит сущность, и как с ней надо осторожно обходиться...

Механизм познавания чрезвычайно сложен. Стоит только остановить или испортить хотя одно из его колес, и все пойдет не на лад. Для нормального его хода нужны, кроме целости внешних чувств, без которых нельзя получить впечатлений, еще память, фантазия и внимание. Без совокупного действия всех этих способностей ум бессилен, познания невозможны. И вот, смотря по тому, как будет направлена воля на этот механизм, заставит ли она все эти колеса действовать вместе и гармонически, или одно за счет другого, результаты для знания одного и того же предмета будут совершенно различны. Приучу я, например, мою волю направлять и память, и фантазию на то, чтобы они скопили как можно большую сумму представлений, а внимание - на одну их формальную сторону, оставляя связь в стороне, то и знание мое будет иметь характер чисто-формальный и вовсе не тот, который бы оно получило, если бы внимание мое было обращено на связь представлений, или сосредоточилось на каждом из них в отдельности. Ум наш действует смотря по тому, в каком виде доставлен ему материал для разработки памятью и фантазией. А как скоро мы обязуемся, что-нибудь узнавая, нести наше знание тотчас же на выставку, то непременно и память, и фантазия, и внимание обратятся именно на сумму и форму представлений, т.е. на то, что легче выставляется, нежели понятие об их связи и сущности. Скажут, что все зависит от того, каков будет экзамен. Но каков бы он ни был, чем чаще он будет повторяться, чем более будет предметов испытания и чем более будет экзаменуемых и экзаменующихся, тем скорее и легче он сделается формальным. Другое дело, если бы был преобразован способ самого приобретения сведений, если бы оно совершалось, например, путем сократова учения, если бы знание приобреталось не иначе, как при взаимном действии всех духовных способностей ученика и учителя: тогда все ученье было бы постоянным испытанием памяти, воображения, внимания и рассудка; тогда не было бы нужды и в особенных репетициях, и в переводных курсовых экзаменах.

Но пока университетское ученье останется таким, каким оно есть - пассивным посещением и слушанием лекций, до тех пор знать и дать отчет о знании всегда будет двумя различными отправлениями в понятии учащихся. И если в применении педагогических способов трудно избегнуть крайностей, то уж лучше выбрать ту, которая устраняет всякий экзамен, как порчу учения. Эта крайность, если бы удалось все наши сведения приобретать путем непрерывного отчета (себе и другим), была бы даже важною педагогическою заслугою; во всяком случае, она вовсе не так вредна и бессмысленна, как другая, которая дает ученью экзаменационное направление. Следствия этого направления я, к сожалению, узнал слишком хорошо, чтобы не объявить их самыми убийст-

145

венными для нашей науки. Если знание без испытания теряет отчетливость и определенность, то избыток испытаний действует еще хуже, лишая знание глубины и самостоятельности. Ученик, имея постоянно в виду экзамен, непроизвольно заботится о том, как бы скорее закончить, округлить, сформулировать приобретаемое знание, и этим мешает ему созреть, углубиться и выработаться путем умственной самодеятельности, которая так же необходима для развития сведений, как самоуправление для развития обществ.

Неужели те из наших наставников, которые не хотят «оставлять всех выдержавших переводное испытание в том же курсе иначе, как по ходатайству целого факультета» - так мало знают самих себя, полагая, что между ними найдется много строгих исполнителей этого правила? На это не решатся и немецкие экзаменаторы, а славянская натура наших сделает и не такие, драконовские, постановления неисполнимыми. Кто из них захочет выгнать студента за то только, что он не мог перейти из одного курса в другой? Кто не вспомнит, вздохнув, свое прошлое?

Но главное все еще не в том. Переводной экзамен у нас был уже не раз гробом любознания. Я видел не раз, как любовь к специальному занятию наукой исчезала именно потому, что требования переводного экзамена не дозволяли студенту заняться ею исключительно; ему хотелось бы работать целые дни в лаборатории, анатомическом театре или у себя на дому, а ему приходилось бегать по аудиториям и готовиться к экзамену, пополам с грехом, из пяти, шести предметов разом, и все в течение одного года! Сколько есть таких новичков, которые, вступив в научную сферу университета, идут как будто в тумане, до тех пор, пока, вдруг или понемногу, просветлеет в голове! Они, пожалуй, и отвечают на переводных экзаменах; но это вовсе не значит, что туман сошел, и им сделалось ясно. Какое же значение имеют для них переводы, и, переведенные в высший курс как смотрят они на науку? Не так ли, как один слепой король в Германии смотрит на захождение солнца, любуясь им из приличия? Не раз я видел и таких, да и сам некогда принадлежал к таким, у которых призвание и охота к специальному занятию одним предметом проявлялись не тогда, когда они слушали, не понимая, изложение его на лекциях, а когда, перейдя в другой курс, перестали слушать. Я недавно говорил в моем письме, как нужны нашим университетам люди, у которых есть охота к этого рода занятиям. Но как же вы ее поддержите и разовьете, если будете гнать студентов из курса в курс и заставлять их заниматься не тем, чем им бы хотелось, а тем, чем велят? Скажут: нужно приготовиться общим систематическим курсом прежде, чем перейдешь к изучению специальности. Но неужели нам еще неизвестно, что гораздо скорее и лучше узнаешь все, что нужно знать, когда, занявшись хорошенько одним предметом, убедишься на самом деле, как необходимо это знание? И разве никто еще из нас не испытал, что, избрав по охоте, как можно ранее, один предмет занятий, мы не теряемся в изучении других десяти или двадцати, а изучаем каждый из них уже с определенною целью, видя и необходимость и связь, и проводя одну красную нить через все наши занятия? Если же наши сведе- 146

ния и теряют тут притязание на обширность, то они выигрывают зато глубину и целесообразность. То и другое, обширность и глубина знания, дается немногим; рассчитывать на это и гнаться за обеими было бы промахом и самообольщением. Я знал на своем веку двух ученых, из которых один чуть было не растерялся, а другой совсем потерялся, желая достигнуть и того и другого. Первый - человек даровитый, долго блуждал в систематическом курсе, изучая, с беспримерным прилежанием, различные отрасли медицины, но не решаясь ни на одной остановиться и ничего не производя своим знанием, пока, наконец, не избрал одной, самой ограниченной, части анатомии. Тогда он доказал, что, значит, сосредоточиться на одном предмете. Другой, убежденный, что медицинские науки неразрывно связаны с математическими, начал систематически приготовляться к медицине математикою, и погубил свои умственные силы в квадратуре круга. ...Молодые люди, осужденные университетом на расточение их сил в общих, систематических курсах или приговоренные к экзаменационному направлению, выносят, наконец, только то, на что мы все так давно и так горько жалуемся».

«Если существенное и ничем незаменимое достоинство университета, по прекрасному выражению Савиньи, состоит в том, чтобы представить современное развитие науки олицетворенным в наставники и, доведя весь процес научного мышления до живой наглядности, пробудить и сделать производительными духовные силы ученика, то университетским наставникам должна быть дана свобода проникать пред учениками самостоятельно в святилище знания. Неестественна и бесплодна была бы попытка направлять их на другой, ими непризнанный путь».

«Кажется, большая часть германских правительств и все государственные люди, знакомые с духом науки не по одним слухам, уже достаточно убеждались, что только выбором людей, приобретших своими трудами бесспорный авторитет в науке, может быть гарантирована свобода учения от злоупотреблений. И для нас нет другого, более верного средства против лжеучений, увлекающих умы, неприготовленные серьезным знанием, как специальное образование, соединенное с полною свободою научного исследования. Специальность, делая университетское образование более определенным и точным, удовлетворяет и талант, и посредственность; она же устранит и от большинства то опасное недовольство, которое обыкновенно следует за многосторонним, но поверхностным образованием, остающимся без применения в жизни. Непрочна была бы, однако, и эта специальность в образовании, если бы государство приняло на себя обязанность давать ей заранее направление, соответствующее его видам и временным интересам. Это значило бы, из узких и преходящих целей, насиловать свободу испытующего ума и вовлекать его в ненормальную односторонность, которую нельзя было бы удержать без сильной борьбы против общечеловеческих стремлений к знаниям. Не менее важно для государства, и именно у нас, поддержать авторитет науки и наставников в глазах молодого поколения. Это тоже одно из самых надежных средств против увлечений и ложных доктрин, тайных и явных. Но и этого нельзя достигнуть без той же свободы учения и исследования. Без нее в учениках легко вкореняется мысль о неискренности учителя. А как скоро родилось подозрение, что учитель неоткровенен в изложении науки, что он не высказывает каких-то задних мыслей, из страха, корысти и притворства, то умственная и нравственная связь между наставником и учеником уже нарушена, авторитет потрясен, и студент уже не видит того идеала, который Савиньи хотел осуществить в лице университетского профессора. Молодой человек, потерявший это доверие, сомневающийся в искренности и считающий учение профессора не свободным, а вынужденным или притворным, есть уже адепт всех возможных заблуждений; самые нелепые лжеучения легко западают в душу, отравленную сомнением. И вот источник наших зол. Скажут, что вера в какие бы то ни было авторитеты потрясена давно, и не у нас одних. «Не клянись словами учителя» не мы выдумали. Скажут, что упадок этой веры вовсе не зависит теперь от способа или направления учения, а есть следствие той же свободы, которую я защищаю. Но так возразит только тот, кто вовсе не поймет меня. Не о безусловной, средневековой вере в слова учителя говорю я, и не потому ставлю высоко научный авторитет, что он, будто бы, делает истину истиннее и ложь правдою».

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ