Особенности государственной власти в тюрьме и в обществе советского типа

Согласно нашей третьей гипотезе, конгруэнтность тюремной субкультуры и «конституции» повседневной жизни советских людей объясняется существованием одного и того же типа властных отношений как в тюрьме, так и в окружающем ее обществе. Прежде чем детально рассмотреть модель легальной власти, еще раз повторим, что мы не стремимся к универсализации нашего анализа тюрьмы, к его применению в любой другой стране. «В социальных науках нет универсальных законов. Причинно-следственные связи, на основе которых происходит универсализация, всегда неустойчивы ввиду несовершенства знания акторов о результатах их собственных действий»85. Наоборот, именно специфика советской системы позволяет рассматривать в качестве однопорядковых анализ пенитенциарной системы и исследование общества в целом. В чем же заключается эта специфика, если рассмотреть более подробно властные отношения, ключевой элемент любой социальной конструкции?

Согласно общепринятому определению, власть индивида (или организации) над другими индивидами реализуется через право контролировать их действия. Концепция властных отношений не обязательно предполагает навязывание власть предержащими своих собственных интересов, их абсолютной власти над остальными людьми. Подчинение власти может носить и добровольный характер, «если индивид сохраняет за собой возможность выбирать, контролировать ли ему свои действия самостоятельно или делегировать это право кому- либо другому»86. Иначе говоря, индивид добровольно подчиняется власти, если он уверен, что не сможет самостоятельно реализовать свои интересы и что он передает власть по контролю над своими действиями лишь в четко оговариваемых сферах. Джеймс Коулмэн называет такой тип власти согласованным {conjoint), в отличие от власти рассогласованной (disjointe), единственным оправданием которой в глазах подчиняющегося ей индивида является компенсация, которую он получает за отказ от автономности собственных действий87. К последнему типу власти можно добавить и власть, навязанную силой, когда подчиняющиеся ее решениям люди лишены права даже на компенсацию. В двух последних случаях интересы власть предержащих, принципалов, совершенно не совпадают с интересами тех, кто вынужден подчиняться решениям власти, агентов (рис. 3). Рассогласование интересов рождает неофициальную, теневую жизнь и ставит в то же самое время так называемую проблему принципала и агента (Principal-Agent Problem), интерес к которой особенно характерен для представителей институциональной экономики. Проблема принципала и агента заключается в поиске способов принуждения агентов выполнять требования принципала в ситуациях, когда их интересы не совпадают, принципал не обладает всей информацией о действиях агента (т.е. между ними существует асимметричность информации) и не может контролировать все действия последнего из-за высоких издержек на контроль88. Навязанные властные отношения далеко не всегда имеют нелегитимный характер. Просто их легитимность может основываться на основаниях, отличных от рациональных соображений89.

Возможное превращение согласованной власти в отношения между принципалом и агентом обусловливает дуализм норм в их поведении и размывает границы между различными сферами их повседневной деятельности. Во-первых, несовпадение или даже противоположность интересов, особенно ярко выраженная в случае навязанной власти, означает, что партнер по социальному взаимодействию превращается в чужака, по отношению к которому действуют совсем иные нормы. Например, максимизация полезности и тесно связанная с ней норма утилитаризма касаются лишь действий принципала, то же самое верно и в отношении нормы рациональности. Действия агента скорее соответствуют модели ценностно-рационального поведения, так как он свободен только в выборе средств для достижения целей, опре-

Рис. 3

деленных принципалом90. Отношения между принципалом и агентом описывает следующая система уравнений (рис. 4).

Рис. 4

Во-вторых, отношения между принципалом и агентом всегда связаны с опасностью экспансии контроля принципала над теми сферами деятельности агента, о которых изначально речь не шла. Принципал стремится распространить свой контроль за те рамки, которые были эксплицитным образом установлены в ходе переговоров с агентом. «Распространение сферы контроля за пределы той сферы, которой напрямую касаются властные отношения», представляет собой серьезную опасность для агента91. Экспансия контроля делает прозрачными границы между сферами деятельности, в том числе и границу между публичной и частной жизнью. Иначе говоря, отношения между принципалом и агентом воспроизводят традиционные социальные отношения, они объективно являются препятствием модернизации. Таким образом, мы можем сформулировать нашу третью гипотезу: властные отношения в тюрьме и в обществе советского типа конгруэнтны, ибо они включают в себя ключевые элементы модели принципала и агента. Повсеместное присутствие этой модели делает конгруэнтными и другие две совокупности норм, тюремную субкультуру и «конституцию» повседневной жизни в обществах советского типа (Н.З).

Взгляд на тюрьму и на общество в целом через призму модели принципала и агента требует корректировки привычного подхода к исследованию тюремного мира. Привычный взгляд предполагает, что решающее влияние на тюремную жизнь оказывает «большое» общество, существующее вне тюремных стен. Окружающее тюрьму общество оказывает решающее влияние на понимание процессов, происходящих внутри тюрьмы92. Например, изменения французского общества в XIX в. послужили Токвилю обоснованием его аргументов в пользу пенитенциарной реформы. Его интерес к уровню рецидивной преступности как главному индикатору ситуации в тюрьмах также объясняется заботой о рассмотрении тюрьмы в контексте «большого» общества93. Несколько упрощая, мы можем резюмировать привычный подход к анализу тюрьмы следующим образом: «маленькое» тюремное сообщество повторяет эволюцию «большого» общества и организация тюремного мира производна от той функциональной роли, которую он выполняет в «большом» обществе. Что касается нашего взгляда на пенитенциарные исследования, то мы стараемся избегать использования причинно-следственных связей, какими бы ни была их природа, для описания отношений между тюрьмой и окружающим ее обществом. Например, мы не хотели бы рассматривать тюремное сообщество в качестве «зародыша», элементарной формы «большого» общества по аналогии с изучением примитивных обществ такими представителями классической антропологии, как Дюркгейм, Леви-Стросс, Малиновский. Два рассматриваемых нами общества конгруэнтны не потому, что тюремный мир производен от окружающего его общества, а потому, что они оба производны от одной и той же модели властных отношений. «Социальная система тюрьмы очень похожа на Gebeitsverband, территориальное сообщество, живущее под властью, навязанной малочисленной правящей группой. Признание легитимного характера власти здесь не сопровождается добровольным подчинением ее решениям»94. Данное утверждение позволяет увидеть сродство и тюремного сообщества, и общества советского типа с теми социальными системами, которые либо находятся под властью другой страны, либо управляются своими представителями, лишенными всякой обратной связи с управляемыми ими людьми. «В тех странах, в которых право было навязано извне (the forces of law come from outside), люди лишены возможности представлять и защищать свои интересы в законотворчестве»95. В таких социальных системах невозможно гражданское участие - ключевой элемент демократии, заключающееся в «праве участвовать, напрямую или через представителей, в управлении обществом»96.

Концепция навязанной власти не совпадает с понятием тотальной власти, характерной для тотальных институтов. Но между этими двумя типами властных отношений существует взаимосвязь: навязанная власть имеет тенденцию трансформироваться в тотальную. Эта тенденция объясняется заинтересованностью агента в оппортунистическом использовании асимметричного характера информации, циркулирующей между ним и принципалом. Речь идет об отлынивании {shirking), стимулы к которому заключаются в невозможности для принципала с точностью знать, насколько добросовестно выполняет агент свои обязанности в каждый момент времени. Учитывая эту «естественную» склонность агентов к отлыниванию, принципал стремится расширить сферу своего контроля, сделать его тотальным. Равновесие между тенденцией к оппортунистическому поведению, характерной для агентов, и тенденцией к расширению сферы контроля, характерной для принципала, определяется динамикой издержек, связанных с осуществлением контроля и сбором информации о действиях агента (рис. 5). Иначе говоря, навязанный характер властных отношений является необходимым, но недостаточным условием их «тотализации».

После знакомства в общих чертах с идеей конгруэнтности мы переходим к вопросу о ее механизмах, о способах репродуцирования институциональных моделей. Аналогии из математики, геометрии и химии недостаточны для объяснения того, почему и заключенные, и обычные советские люди обращаются к тем же самым нормам для организации их повседневной жизни. Первое решение предполагает обращение к концепции общего склада - хабитуса (habitus), разработанной в рамках критической социологии. «Хабитус предполагает тенденцию к бесконечному воспроизводству мыслей, выражений, действий, способов восприятия, формирование которых всегда исторически и социально обусловлено»97. С точки зрения критической социологии объяснение конгруэнтности следует искать в существовании условий, способных перевести в активное состояние хабитусы, сформированные тюрьмой и иными тотальными институтами. Ретроспективный анализ становления обычного советского человека, предложенный Юрием Левадой и его коллегами, можно рассматривать в качестве примера обращения к логике производства и активизации

Рис. 5

хабитусов тотальных институтов, хотя подобный термин авторами и не используется. Исследователи из ВЦИОМ подчеркивают ведущую роль в социализации советских людей опыта службы в рядах советской армии. В частности, речь идет о системе неформальных отношений, известной под именем «дедовщины» и очень распространенной и в советской, и в российской армии. Дедовщина заключается в отношениях, основанных на личной зависимости и на подчинении молодых воинов представителям более ранних призывов, «старикам». Проблема в том, что «дедовщина представляет собой целостную систему ресоциализации, перевоспитания индивида»98. Если первичная социализация, как отмечает Ю. Левада, происходит в школе и означает восприятие молодыми людьми универсальных, современных ценностей, то вторичная социализация приводит к интериоризации традиционных ценностей и стереотипов поведения. В этом смысле дедовщина выполняет ту же самую функциональную роль, что и «педагогическая работа» в теоретической системе критической социологии. «Педагогическая работа - это внедрение в сознание ценностей и норм, достаточно длительное во времени для того, чтобы сформировать устойчивый хабитус, способный к самовоспроизводству в повседневном поведении уже после завершения педагогического воздействия»99. Солдат, завершающий свою воинскую службу, покидает казарму с хабитусом, который сохраняется после демобилизации и служит основой в организации его повседневной жизни в советском обществе.

Дополнительным аргументом в пользу концепции хабитуса является его интерпретация с точки зрения психологии. В частности, Гештальт-психология позволяет дать хабитусу когнитивное измерение. В терминах этой теории хабитус связан с особой организацией «следов» (traces) в памяти человека. «Следы [в памяти], оставленные схожими событиями в жизни человека, зависят друг от друга и формируют собой обширную систему, влияющую на характеристики возникающих позднее следов»100. Организация следов в систему позволяет глубже понять механизм переноса хабитуса из одного социального контекста в другой. С момента превращения системы следов в устойчивую Гештальт-диспозицию (gestalt-disposition) последняя начинает влиять на восприятие нового опыта. «Если даже новый опыт затрагивает лишь часть следов, их система в целом повлияет на восприятие нового опыта таким образом, что оно окажется подобным исходной Гештальт-диспозиции»101. Условия, при которых новый опыт оживляет в памяти существующие следы, включают похожесть ситуаций, их близость во времени, их взаимосвязанность (good continuation) и, возможно, их контрастность {the law of contrast). Напомним в этой связи, что универсальный (transposable) характер хабитуса объясняет, почему хабитус, сформированный тотальным институтом, может воспроизводиться в совершенно новом контексте, вовсе не обязательно конгруэнтном с исходным. «Хабитус является структурирующим средством, обеспечивающим взаимосвязанный характер действий в различных контекстах и ситуациях»102. Иными словами, речь идет о диспозиции, «воспроизводимой универсальным образом в значительном числе различных сфер деятельности»^02.

Социальная психология старается сделать эксплицитными связи между когнитивными структурами и образцами повседневного поведения индивида. Эти связи объясняются с помощью понятия архетипа. Социальные архетипы, которые являются результатом социализации индивида, определяют способы восприятия социально-экономической реальности, социальных и индивидуальных действий104. Специфика организации повседневной жизни отражена в совокупности архетипов, характерных для каждой социально-экономической системы и воспроизводимых из поколения в поколение. Таким образом, хабитус приобретает универсальный (transposable) характер не только в социальном пространстве, но и в социальном времени.

Основное преимущество концепции хабитуса - его универсальный характер - является в то же самое время и его недостатком, который делает невозможным применение данной концепции для нашего исследования. Универсальность концепции ослабляет зависимость хабитуса от социального контекста, контекста повседневной жизни. Например, хабитус дедовщины должен был бы иметь тенденцию к воспроизводству в любом обществе, если бы только его молодые представители получали опыт жизни в тотальном институте, сходный с тем, который дает советская или российская армия. Шуточный аналог дедовщины, бизутаж (bizutage), никогда не занимал такого же важного места в западных обществах. Более того, будучи продуктом индивидуального опыта, хабитус может оказывать влияние на организацию повседневной жизни лишь при условии, что число его носителей достаточно велико. В отличие от воинской службы, обязательной для абсолютного большинства молодых людей в советскую эпоху, опыт тюремного заключения имело и имеет лишь незначительное число людей (мы уже упомянули несколько цифр в этой связи во введении, более подробно статистика численности осужденных будет обсуждена в разделе 2.1.3). Однако незначительность численности бывших и настоящих заключенных отнюдь не уменьшает влияние тюремной субкультуры и не отменяет факт конгруэнтности нормативной структуры тюремного мира и советской повседневности. Поэтому следует продолжить поиск теоретического подхода для объяснения сродства двух рассматриваемых нормативных структур. Такой подход должен отвечать следующим требованиям: его универсальный (transposable) характер проявляется лишь в конгруэнтных контекстах; его устойчивый характер зависит от степени конгруэнтности контекстов; подход должен иметь когнитивное и психологическое обоснования.

Поиск теории, адекватной задаче исследования процесса перенесения нормативных рамок из одного социального контекста в другой, приводит нас к теории установки, основы которой были заложены советским психологом Дмитрием Узнадзе (1886-1950) и его последователями из тбилисского Института психологии. С помощью термина «установка» они предлагают описывать процессы, происходящие в сфере внесознательного {extraconscious). В отличие от фрейдистской концепции бессознательного сфера внесознательного образуется как результат осознанных действий и служит своеобразным резервуаром для информации, не заслуживающей пристального и постоянного внимания. Если использовать аналогию из мира компьютеров, то внесознательному соответствовала бы «скрытая» память (cash memory), используемая процессором в процессе обработки больших массивов данных аналогичным образом. Примером действий, происходящих в результате внесознательных процессов, являются рутины, традиции, привычные поступки. Тенденция отражает «его [индивида] основную, изначальную реакцию на воздействие ситуации, в которой ему приходится ставить и разрешать задачи»105. Повторение исходной ситуации фиксирует установку и распространяет ее на другие контексты деятельности. Установка касается как восприятия материального мира (размеров, веса, цвета различных предметов), так и организации социальных взаимодействий (рутины106, ментальные модели и т.д.). Многочисленные эксперименты доказали не только наличие установок в различных сферах повседневной деятельности, но и их интермодальный характер, т.е. сходство параметров установок одного и того же индивида в разных сферах деятельности. Например, сенсорное восприятие веса предметов и чтение текстов могут регулироваться у человека установками, близкими по своим параметрам107. Глубококонтекстуальный характер отличает, однако, установку от следов в памяти человека и, следовательно, от хабитуса. «Установка сохраняет в себе возможность снова актуализироваться, лишь только вступают в силу подходящие для этого условия»108. Если контекст деятельности, конгруэнтный с условиями формирования установки, отсутствует, то установка приобретает латентный характер и постепенно теряет возможность актуализироваться вновь.

Отметим еще одно преимущество концепции установки: она вполне вписывается в рамки дискуссии о природе норм, ограничивающей или, наоборот, освобождающей. Установка в качестве элемента организации повседневной жизни индивида помогает ему лучше использовать свои когнитивные ресурсы. Установка замещает внимание в тех ситуациях, которые не требуют пристального и непрерывного контроля. Например, действия в течение первых минут после утреннего пробуждения практически полностью регулируются установками. Следовательно, внимание может быть рассмотрено как «акт, обращающий включенный в цепь деятельности человека предмет или явления в специальный, самостоятельный объект наблюдения»109. Иными словами, установка обеспечивает индивида, имеющего ограниченные когнитивные ресурсы, дополнительной степенью свободы (ср. концепция ограниченной, неполной рациональности Герберта Саймона110). Вместо того, чтобы распылять внимание на многие вещи и процессы, человек концентрирует его на тех, что наиболее важны для реализации своих интересов. Приведем итоги сравнения хабитуса и установки в табл. 1.

Таблица 1

Характеристики хабитуса

Характеристики установки

Практически неограниченное действие во времени

Действие во времени ограничено

Абсолютно универсальный характер

Универсальный характер лишь в конгруэнтных контекстах

Воспроизводимость, близкая к совершенной

Ограниченная способность к актуализации

Четко определенный характер ситуации, в которой происходит актуализация

Интермодальный характер (сходство параметров для различных видов деятельности)

Резюмируя, можно сказать, что модель властных отношений в тюрьме и в обществе советского типа формирует конгруэнтные контексты, в которых распространены схожие, родственные установки. Следовательно, нет необходимости для объяснения распространенности тюремной субкультуры в обществах советского типа ссылаться на хабитусы, которые формирует тюремный мир. Нормативную структуру, сходную с тюремной субкультурой, производит особый тип властных отношений. Как отметил Дж. Скиаво, говоря о контексте возникновения мафии, «в аналогичных условиях [речь идет об особенностях государства в Сицилии], кто угодно действовал бы так же, как сицилийцы»111.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >