Источники личного происхождения как фундамент «новой социальной истории»

Вторым фактором, определяющим изучение повседневности 1920-х гг., стало внедрение новых историографических принципов и подходов. Фактически до конца 1980-х гг. историография вопроса более напоминала пространный комментарий к свершениям партии и правительства, чем анализ исследовательских достижений. На это отечественные историографы обратили внимание еще на рубеже 1980-1990-х гг., когда свет увидели первые работы по истории НЭПа, выходящие за рамки жесткой марксистской схемы[1]. В первой половине 1990-х гг. (и особенно с середины десятилетия) появился ряд трудов собственно историографического характера, в том числе, посвященных подведению итогов изучения НЭПа во второй половине 1980-х - начале 1990-х гг.. В частности, И.Б. Орлов

3

связал историографический перелом конца 1980-х гг. с расширением круга исследуемых проблем и сменой идеализации НЭПа «глубоким осмыслением проблем нэповской экономики и политики во всей их противоречивости»[2]. За этим последовал целый ряд историографических работ автора, в которых анализу подверглись различные исследовательские направления изучения новой экономической политики в 1990-е гг.[3]

Говоря о работах 2000-х гг. нельзя не отметить все более расширяющееся внедрение в историографический анализ институциональных элементов. К примеру, в докторской диссертации А.В. Чернышовой становление историографии 1920-х гг. раскрывалось не только путем анализа основных работ этого периода и определения их ценности для развития исторической науки, но и через функционирование различных исследовательских институтов и научных обществ[4]. Аналогично И.В. Белкина отдельный параграф диссертации посвятила характеристике научных центров и формированию Источниковой базы исследований по проблемам НЭПа[5].

В историографическом анализе все чаще внимание обращается на взаимосвязь смены исследовательских приоритетов в изучении определенной области исторического познания с идейно-политическими и мировоззренческими переменами в жизни страны[6]. Ведь политическая конъюнктура (в том числе, современная) стала существенным фактором формирования ведущих историографических подходов. Для ряда хронологических отрезков, включая рубеж 1980-1990-х гг., историографическая реконструкция невозможна без учета публицистики, зачастую опережавшей монографические исследования в области новых сюжетов и оценок.

Сегодня формирование новой историографической парадигмы связывается не только с систематизацией комплекса историографических источников, но и с раскрытием процесса концептуального оформления проблематики. Уровень научной разработанности, Источниковой и методологической обоснованности историографических положений все чаще дополняется прогнозом наиболее перспективных направлений изучения рассматриваемой темы.

Кроме того, современная историография обнаружила тенденцию к соединению в рамках одного исследования собственно историографических и источниковедческих сюжетов. Во многом это встречное движение стимулируется расширением Источниковой базы, как количественным (за счет использования ранее засекреченных документов), так и качественным — путем вовлечения в научный оборот источников личного происхождения, советской историографией рассматриваемых, в лучшем случае, в качестве второстепенных или иллюстративных. В частности, речь идет об устной истории, которая в 1990-е гг. превратилась в одно из перспективных направлений современной исторической науки в России, существенно меняя лицо современной историографии. Характерный пример работ такого рода — докторская диссертация Е.Ф. Кринко, опирающаяся на разнообразные устные источники, включая слухи. А.В. Голубев обратил внимание на реконструктивные возможности советской политической карикатуры для воссоздания формируемых в массовом сознании образов внешнего мира,[7] [8] [9] а Е.Р. Ярская-Смирнова в качестве эмпирического материала использовала документальные фильмы, кинохронику, агитмассовые ленты, художественные фильмы и плакаты, обратив при этом внимание на необходимость привлечения документов, реконструирующих разные виды контекстаJ.

В рамках «новой социальной истории» авторы пересмотрели потенциал источников личного происхождения и периодической печати (особенно региональной) в процессе реконструкции жизни и быта людей[10]. В частности, Т.А. Булыгина поставила вопрос о взаимосвязи историографии и источниковедения повседневности 1920-х гг. в рамках «новой локальной истории». Она особо подчеркнула, что до середины 1920-х гг. еще не сложилась единая система советского законодательства, в силу чего акты местных властей (как правило, подзаконные) более непосредственно отражали повседневную жизнь региона и особенности массовой психологии[11]. Д.Ю. Шерих, реконструировав на основе газетных публикаций и мемуаристики «спектр городской жизни» Ленинграда на один год, отдельно выделил главы «Борьба за новый быт» и «Мелочи жизни»[12].

В свою очередь, Г.В. Андреевский для реконструкции нэповской повседневности Москвы использовал не только материалы прессы, но и воспоминания современников тех лет[13].

В рамках возрождения «рабочей истории» происходит реконструкция разных сторон историографического процесса, включая разные формы коллективного исторического творчества (например, вечера воспоминаний) и массив научно-популярной литературы. При воссоздании историографического процесса важную роль начинают играть такие факторы, как: биографии авторов и их взаимоотношения с властью; научная школа, к которой они принадлежали или научное окружение, формировавшее их взгляды; обстоятельства и время появления того или иного исторического труда; причины пополнения работами того или иного историка спецхранов и т.п.

Суть этих процессов состоит не только и не столько в расширении исследовательского поля (этот процесс характерен для любой отрасли научного знания), сколько в формировании нового взгляда на понимание сущности историографического процесса и трансформации понятия «историографический факт». Не случайно вторая половина 1990-х гг. ознаменовалась появлением «вторичной историографии» или «историографии второго порядка», то есть работ, подводящих предварительные итоги историографического изучения той или иной проблемы. В частности, историографическую оценку получили различные теоретико-методологические аспекты исследований[14].

Переоценка исторического прошлого шла как по линии переосмысления обширнейшей историографии советского периода, так и исследования новых сюжетов, обращение к которым было невозможно в силу идеологических запретов. Вместе с тем уже в 1990-е гг. пришло осознание непродуктивности жесткого противопоставления советского и постсоветского этапов в развитии историографического процесса. Современные историографы обратили внимание на то, что категорическое отрицание накопленного советскими историками опыта свойственно не более чем для 5% современных работ[15].

Что касается историографической ситуации в области исследования НЭПа (в том числе, его повседневности), то она характеризуется развитием двух тенденций: ростом фактологических данных и усилением стремления к теоретическим обобщениям. Показательным в этом плане являются исследования, подводящие итоги изучения голодомора. Но при

4

этом в начале 2000-х гг. отмечалось отсутствие новых специальных монографических работ по проблемам историографии НЭПа. Действительно, хотя на протяжении 2000-х гг. появился ряд статей и диссертационных исследований, освещающих те или иные направления изучения новой экономической политики (в том числе, на региональном уровне)[16], все эти исследования не вышли на монографический уровень.

Впрочем, можно говорить о том, что помимо собственно историографических исследований, в большинстве монографий и сборниках статей (и, конечно, во всех диссертационных исследованиях) содержались соответствующие историографические обзоры. Кроме того, характер большинства научных сборников по проблематике НЭПа последних лет, акцентирующих внимание на политических и социальных проблемах 1920-х гг., обязывал их авторов уделять определенное внимание состоянию научной литературы по рассматриваемой проблеме[17]. Историография различных аспектов НЭПа также стала предметом рассмотрения научных конференций второй половины 1990-х - начала 2000-х гг.[18]. Итогом их работы стало не только расширение проблематики изучения указанного периода, но и апробация новых методологических и историографических подходов. Но при этом, конечно, осталось множество историографических «лакун», ожидающих своих исследователей. Сегодня назрела задача устранения излишней персонификации, нередко превращающей историографические обзоры в «набор» рецензий на те или иные работы отдельных авторов.

В настоящее время интенсивно формируется новая историографическая традиция изучения советской истории (в том числе, нэповского периода), что проявляется в резко выросшем интересе к истории повседневности, анализу ментальности и характеру самоидентификации различных слоев общества. В этом направлении исследования отчетливо проявилась тенденция к диалогу истории с другими общественными науками, прежде всего социологией и политологией, и, тем самым, реализации полидисци- плинарного подхода. Но можно сделать вывод, что в историографическом плане рассматриваемая проблематика изучена фрагментарно, что делает разработки в этом направлении актуальными и значимыми с научной точки зрения.

  • [1] См., например: Корольков О.П. Современная советская историография экономических проблем НЭПа: Дис. на соиск. учен. степ. канд. ист. наук. М., 1990;Северьянов М.Д. НЭП и современность. Красноярск: Красноярский ун-т, 1991.
  • [2] Орлов И.Б. Поиск путей экономического развития страны и внутрипартийнаядискуссия 1923-1924 годов: Автореф. дис. на соиск. учен. степ. канд. ист. наук.М., 1994. С. 7.
  • [3] См., например: Орлов И.Б. Современная отечественная историографияНЭПа: достижения, проблематика, перспективы // Отечественная история. 1999.№ 1.С. 102-116.
  • [4] Чернышова А.В. Механизм государственного управления деревней в 1920-егоды: Дис. на соиск. учен. степ, д-ра ист. наук. М., 2005. С. 16-18.
  • [5] Белкина И.В. Отечественная историография о промышленности Урала в годы новой экономической политики: Автореф. дис. на соиск. учен. степ. канд. ист.наук. Оренбург, 2001.22 с.
  • [6] Хлынина Т.П. Становление советской национальной государственности ународов Северного Кавказа. 1917-1937 гг.: проблемы историографии: Дис. насоиск. учен. степ, д-ра ист. наук. М., 2003. С. 6.
  • [7] Кринко Е.Ф. Северо-Западный Кавказ в годы Великой Отечественной войны:проблемы историографии и источниковедения: Дис. на соиск. учен. степ, д-ра ист.наук. М„ 2004. С. 17-18.
  • [8] Голубев А.В. Советская политическая карикатура 1920-1930-х гг. как частьповседневности // Повседневный мир советского человека, 1920-1940-х гг. Ро-стов-на-Дону, 2009. С. 350.
  • [9] Ярская-Смирнова Е.Р. Формирование представлений об инвалидности в советском кинематографе 1920-1940-х гг. // Повседневный мир советского человека, 1920-1940-х гг. Ростов-на-Дону, 2009. С. 367.
  • [10] Буторин М.В. Местная периодическая печать и ее влияние на социально-экономическую жизнь Архангельского Севера в 1921-1925 годах: Автореф. дис.на соиск. учен. степ. канд. ист. наук. Архангельск, 1998. С. 19.
  • [11] ? Булыгина Т.А. Опыт поиска источников по истории современности городских и сельских жителей Ставрополья // Новая локальная история: Сборник научных статей. Вып. 4. Ставрополь; Москва, 2009. С. 44-45.
  • [12] Шерих Д.Ю. Из Петрограда — в Ленинград. М., 2004. С. 6, 65-70,184-193.
  • [13] См.: Андреевский Г.В. Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху(20-30-е годы). М.: Молодая гвардия, 2003.
  • [14] См.: Исторические исследования в России. Тенденции последних лет / Подред. Г.А. Бордюгова. М., 1996. С. 427-429; Орлов И.Б. Современная отечественнаяисториография НЭПа: достижения, проблематика, перспектива ... С. 103-104 иДР- ,
  • [15] Подробнее по этому вопросу см.: Логунов А.П. Отечественная историографическая культура: современное состояние и тенденции трансформации // Образыисториографии. М., 2001. С. 7-58.
  • [16] Бадмаева Е.Н. Крестьянство и НЭП: историография проблемы // Научнаямысль Кавказа. Спецвыпуск. 2006. № 3. С. 47-51.
  • [17] Характерный пример работ такого рода: Сенявский А.С. НЭП: современныеподходы и перспективы изучения // НЭП: политические, экономические, социокультурные аспекты. М., 2006. С. 5-25.
  • [18] См.: НЭП: приобретения и потери. М.: Наука, 1994; НЭП: завершающая стадия. Соотношение экономики и политики. М.: ПРИ РАН, 199В; НЭП в контекстеисторического развития России в XX века. М.: ПРИ РАН, 2001; НЭП и становление гражданского общества в России в 20-е годы. Материалы научной конференции в Славянске-на-Кубани. Краснодар: КГУ, 2001; НЭП: экономические, политические и социокультурные аспекты. М.: РОССПЭН, 2006. и др.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >