ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ В ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ 1917 г.

Октябрьские события 1917 г., начавшиеся в Петрограде, а затем вихрем промчавшиеся по всей России, были продолжением Февральской революции. Как же оценили их современники? Неизвестный петроградский чиновник делает 26 октября 1917 г. следующую запись в дневнике:

«В ночь на сегодня Временное Правительство приказало долго жить! Керенский удрал из Зимнего Дворца на фронт еще вчера утром, остальные министры арестованы ночью в Зимнем Дворце и, говорят, порядком избиты. Так им и надо, достаточно натворили глупостей, пускай теперь расплачиваются. Жаль, что Керенский удрал, а не повешен»1.

П.Н. Милюков полагал, что «коммунистическая» революция 25 октября 1917 г. не есть что-то новое и законченное. Она есть лишь одна из ступеней длительного и сложного процесса русской революции. Милюков считал перерастание Февральской революции в Октябрьскую закономерностью. Он придет к выводу о том, что падение Временного правительства было предопределено сложившейся в России ситуацией. Но Октябрьская революция, по его мнению, «разъединила нацию и стала сигналом длительной гражданской войны, в которой были применены худшие виды насилия». Спустя примерно десять лет после победы Октябрьской революции он сделает достаточно прозорливый прогноз'. «Мы увидим, что никакого «коммунизма» не было введено в России и что сами коммунисты в процессе революции должны были приспособляться к условиям русской действительности, чтобы существовать. Большевистская победа в этом смысле лишь продлила общий процесс русской революции. Она только открыла новый период ее. Существенна в этой победе не поверхностная смена лиц и правительств — и даже не перемена их тактик и программ, а непрерывность великого основного потока революционного преобразования России, плоды которого одни только и переживут все отдельные стадии процесса»2.

Точка зрения отставного генерала Н.А. Епанчина о деятельности Временного правительства и на события Октября 1917 г. лаконична и более категорична: «Временное правительство привело Россию на путь погибели и сдало ее большевикам»[1].

Последний глава Временного правительства А.Ф. Керенский всю оставшуюся жизнь будет оправдываться и оправдывать себя, считая, что «несмотря на три года войны и блокады, несмотря на союз Ленина с Людендорфом и на ту помощь, которую оказали союзники сторонникам Корнилова, демократическое правительство, которое посвятило себя служению народу и выполнению его воли, не удалось бы свергнуть, если бы борьба с ним велась честно, а не при помощи лжи и клеветы. Разнузданная кампания дискредитации как Временного правительства, так и меня лично в разгар корниловского мятежа, несомненно, стала одним из факторов разрушения демократии в России»[2].

Некоторые зарубежные историки более взвешенно оценили события 1917г. По мнению одного из них, к осени «режим умеренности, либеральной, социалистической или какой-нибудь иной, не имел шансов удержаться. Теснимое теми же социальными и военными проблемами, которые опрокинули самодержавие, и находясь в течение девяти месяцев во власти кризисов, Временное правительство стало наконец их жертвой. Перед своим падением в 1917 г. оно не пользовалось никакой поддержкой народа, не располагало достаточными войсками для поддержания порядка в городах, не было способно остановить захват земель, руководить военными действиями и хотя бы как-то сопротивляться большевистскому перевороту 25 октября, осуществленному небольшими силами. Это же острое несоответствие между умеренностью властей и народным радикализмом привело к банкротству тех социалистов, которые поддерживали правительство; они превратились в защитников закона и порядка и этим изолировали себя от собственных бунтующих избирателей».

Если Февральскую революцию ждали, то Октябрьская стала неожиданностью, которую можно было предотвратить. Поэтому отношение к ней с первых дней после ее осуществления было далеко не однозначно. Развернулась бескомпромиссная борьба между полярными силами. Некоторые группы населения и отражающие их настроение партии пытались встать на шаткую позицию нейтралитета, сохранить которую в условиях Гражданской войны было невозможно.

3

В свое время, получив власть, «умеренные социалисты» не только не смогли ею воспользоваться, но и не знали, что нужно было в тогдашней России делать. Они совершенно искренне были уверены, что Россия не созрела для социалистической революции, и не без оснований полагали, что Россия должна пройти через этапы политического и экономического развития, которые прошла Западная Европа. Попытка копирования западного опыта для российских общественных деятелей была не нова. В свое время она находила отражение в противоборстве между «славянофилами» и «западниками».

К сожалению, уже к концу 1917 г. у противостоящих сторон начали исчезать терпимость, снисходительность, интеллигентность. На смену им шли вера исключительно в свою правоту и отрицание права на жизнь иных точек зрения. Эта позиция породила ожесточенность, бескомпромиссность, жестокость, озлобление. Еще несколько лет и даже несколько месяцев назад сидевшие вместе в тюрьмах бывшие сподвижники, прошедшие царскую каторгу и ссылки, большевики, меньшевики и эсеры готовы были вступить в ожесточенную борьбу, которая вела к бессмысленным жертвам. Наступали новые времена, о которых пророчествовала Библия: «...восстанет народ на народ, и царство на царство; будут большие землетрясения по местам, и глады, и моры, и ужасные явления, и великие знамения с неба»1.

Участники событий 1917 г. еще не предполагали, к чему может привести их бескомпромиссность, что ожидает большевиков, меньшевиков, эсеров, буржуазных либералов в недалеком будущем. У многих впереди была горькая эмиграция, другим предстояло пройти через индустриализацию, коллективизацию и культурную революцию, репрессии 20-30-х гг., которые для многих оказались роковыми.

Видимо, мало кто мог тогда предвидеть, что мир, расколовшийся в октябре 1917 г. на непримиримые лагери, начал движение навстречу самой кровопролитной из войн — Второй мировой войне, развязанной фашистской Германией.

«Интеллигенция и революция» — актуальная проблема для России начала XX в. Именно так А.А. Блок назвал статью, опубликованную 19 января 1918 г. сначала в левоэсеровской газете «Знамя труда», а позднее — в литературно-политическом журнале «Наш Путь». Незадолго до октябрьского вооруженного восстания поэт записал в дневнике пророческие слова о возможности выступления против Временного правительства «совершенно независимо от большевиков — независимо ото всех — стихийно»[3].

В революционных событиях Октября 1917 г. А. А. Блок увидел эпоху, не имеющую себе равных по величию. Он был искренне убежден, что предстоит все переделать и «устроить так, чтобы все стало новым; чтобы лживая, грязная, скучная, безобразная наша жизнь стала справедливой, чистой, веселой и прекрасной жизнью»[4] . Вера в прекрасное и таинственное будущее могла родиться у Блока потому, что он поверил в Октябрьскую революцию, увидел в ней романтику и возвышение человека. Октябрь 1917 г. представал перед ним как результат закономерного развития мировой истории и как проявление народного стихийного хаоса, из которого должна была выкристаллизоваться гармония, возродиться мораль, установиться справедливость, которые должны были прийти на смену обреченному старому укладу жизни.

Спустя некоторое время А.А. Блока охватят усталость и разочарование в революции, а в первые месяцы после ее победы поэт излучал оптимизм и веру в торжество справедливости: «Горе тем, кто думает найти в революции исполнение только своих мечтаний, как бы высоки и благородны они ни были. Революция как грозовой вихрь, как снежный буран, всегда несет новое и неожиданное; она жестоко обманывает многих; она легко калечит в своем водовороте достойного; она часто выносит на сушу невредимыми недостойных; но — это ее частности, это не меняет ни общего направления потока, ни того грозного и оглушительного гула, который издает поток. Гул этот все равно всегда — о великом»[3].

Гул, о котором писал А.А. Блок, накапливался веками и оказался настолько могучим, что от него погибла сначала 300-летняя монархия Романовых, а через несколько месяцев — молодая, неумелая власть Временного правительства. Входившие в его состав представители интеллигенции и молодой российской буржуазии были полны энтузиазма, но не обладали ни политическим опытом, ни широким государственным кругозором, ни практическими навыками управления страной с многомиллионным, многонациональным и многоконфессиональным составом населения, да еще в условиях неудачно складывавшейся для России мировой войны.

3

События 1917 г. напоминали неуправляемую, бешено несущуюся и грохочущую гоголевскую птииу-тройку, рвавшую не воздух, а вековые традиции, устаревшие представления о богобоязненном народе и стране. Интеллигенция, оказавшаяся под копытами мчащейся птицы-тройки, растерялась. В этой сложной обстановке значительную ее часть охватило разочарование в собственном народе и непонимание своего места в революционном потоке. А.А. Блок обратил внимание на то, что, разочаровавшись, «лучшие люди» ехидничали, злобствовали, видели вокруг только зверство и хамство, не приняли Октябрьскую революцию. Совсем недавно ненавидевшая царизм либерально-демократическая интеллигенция готова была снова броситься в его объятия во имя возвращения старых порядков. Вчерашние безбожники молились об одолении внутреннего врага и плакали о погибающей «Святой Руси».

В результате Октябрьской революции на местах к власти пришли мастеровые и мужики, не знакомые с трудами французских просветителей, немецких философов, английских экономистов. Многое из того, что новая власть делала, представителям интеллигенции казалось отходом от законов развития, о которых рабочие и крестьяне не имели ни малейшего представления. А победивший народ разрушал памятники культуры, грубо наступал на святое право интеллигенции — свободу творчества, принуждал ее делать не свойственную ей работу (рыть окопы, дежурить во дворах и т.д.). А.А. Блок призывал не бояться «разрушения кремлей, дворцов, картин, книг. Беречь их для народа надо, — писал он, — но потеряв их, народ не все потеряет. Дворец разрушенный — не дворец. Кремль, стираемый с лица земли, — не кремль. Царь, сам свалившийся с престола, — не царь. Кремль у нас в сердце, цари — в голове. Вечные формы, нам открывшиеся, отнимаются только вместе с сердцем и с головой»1.

По сути дела, А.А. Блок высказал мысли, которые разделяла часть российской интеллигенции, еще в начале XX в. чувствовавшая дыхание революции, но не социалистической, с крутой ломкой старых и привычных устоев, а буржуазной, которая должна была узаконить либерализм в России. В возможность социалистической революции верили, но рассматривали ее как нечто очень далекое. В социализм также верили, а потому даже критиковать сторонников этой доктрины, по словам С.Л. Франка, никому не приходило в голову. В лучшем случае это можно было делать в узком кругу, в интимной обстановке, но «отнюдь не гласно: ибо гласная, открытая критика крайних направлений, борьба налево была недопустимым предательством союзников по общему делу революции»1.

Так почему немалая часть российской интеллигенции не восприняла происходившие октябрьские события в 1917 г. и тем самым отвергла возможность реализации социалистической идеи в России, несмотря на то что идея социализма была ей близка? А между тем бывший «легальный марксист» М.И. Туган-Барановский считал, что еще в лице П. Пестеля, «самого выдающегося из декабристов», «мы впервые видим русского интеллигента с социальными идеалами, приближавшимися к социализму»2.

По мнению М.И. Туган-Барановского, душа русского интеллигента оказалась открытой для них, поскольку идеал либерализма потерял свою действенную силу, а идеал мощного национального государства не находил отклика в его душе. Если, как он полагал, на Западе социализм стал реальной и очень серьезной угрозой интересам господствующих классов и с ним вело борьбу не только западно-европейское государство, но и само общество «в лице руководящих классов», то в России идея социализма не вызывала опасений, поскольку она не выходила за пределы интеллигентской идеологии.

Казалось бы, в первой половине XIXв. идеи социализма овладели «умами отдельных представителей дворянской интеллигенции». Со времени В.Г. Белинского и А.И. Герцена социализм становится излюбленным мировоззрением русской оппозиционной интеллигенции, сохранившей вплоть до 60-х гг. дворянско-чиновничий характер. Однако со второй половины XIX в. социализм превращается в символ веры более широких интеллектуальных кругов России. По мере изменения состава интеллигенции за счет ее пополнения разночинцами «социализм становится в России мировоззрением широких групп интеллигенции... Разночинец, вышедший из народа, испытавший на себе весь гнет нужды, не обладавший ни капиталом, ни наследственными имениями, становится социалистом без всякой внутренней борьбы с самим собой»3.

В итоге М.И. Туган-Барановский приходит к заключению, что «народолюбивый» разночинец (врач, учитель, земский служащий и т.п.) был непрактичен и прямолинеен, «проникнут революционным духом и относился с величайшим отвращением к историче1

  • 2
  • 3

ским формам русской жизни, среди которых он чувствовал себя решительным отщепенцем». Не случайно С.Л. Франк назвал этот тип интеллигента «воинствующим монахом нигилистической религии земного благополучия»1.

Стало очевидностью, что большая часть интеллигенции, специалистов и служащих встретили Октябрьскую революцию самыми различными формами неприятия и непризнания. Но А.А. Блок в статье предупреждал: «Чем дольше будет гордиться и ехидничать интеллигенция, тем страшнее и кровавее может стать кругом»2. Действительно, бойкот приобрел тотальный характер, но каждый случай имел свою особенность. Так, события Октября служащие Эрмитажа, в своей основе настроенные аполитично, встретили растерянно. Однако, учитывая, что они обеспечивали сохранность неповторимого художественного ансамбля, Совнарком к принятому ими решению о бойкоте новой власти отнесся с пониманием и предоставил им возможность работать, пообещав не вмешиваться в дела музея.

Отрицательное отношение интеллигенции к Октябрьской революции сложилось при всем ее скептическом отношении к царскому режиму и Временному правительству. Однако, видимо, одно дело — предчувствовать революцию, переживать за Русь уходящую, другое — определить линию своего поведения, когда к власти пришли «городской мастеровой», «деревенский мужик» и узкий круг профессиональных революционеров радикальной социалистической направленности, выходцы из самых различных сословий и слоев общества. Мнение элитарной интеллигенции было однозначновласть захватили «хамы».

Каждый шаг советской власти давался с трудом и подвергался критике. В 1918 г. многие авторы бывшего сборника «Вехи» объединились в новом издании — «Из глубины: Сборник статей о русской революции». Один из авторов сборника писал: «Революция, низвергшая «режим», оголила и разнуздала Гоголевскую Русь, обрядив ее в красный колпак, и советская власть есть, по существу, николаевский городничий, возведенный в верховную власть великого государства... В настоящий момент, когда мы живем под властью советской бюрократии и под пятой красной гвардии, мы начинаем понимать, чем были и какую культурную роль выполняли бюрократия и полиция низвергнутой монархии. То, что у Гоголя и Щед2

рина было шаржем, воплотилось в ужасающую действительность русской революционной демократии»[6].

Но отношение интеллигенции к Октябрьской революции нельзя сводить только к ее отрицанию. А.С. Изгоев, как многие буржуазные либералы, признавал, что монархия рухнула «с поразительной быстротой», а русская интеллигенция «в лице ее политических партий» перестроилась из оппозиции в органы власти, но где ее постигло банкротство, заставившее забыть даже провалы монархии. Результатом этой политики стал приход к власти большевиков. Изгоев не случайно писал: «Напрасно интеллигенция пытается спасти себя отводом, будто она не отвечает за большевиков. Нет, она отвечает за все их действия и мысли. Большевики лишь последовательно осуществляли все то, что говорили и к чему толкали другие. Они лишь поставили точку над «/», раскрыли скобки, вывели все следствия из посылок, более или менее красноречиво установленных другими»[7].

Что касается декретов советской власти, то А.С. Изгоев считал, что под каждым своим декретом большевики могут привести выдержки из писаний не только К. Маркса и В. И. Ленина, но и русских социалистов, и сторонников марксизма, и народничества. По его

мнению, «Чхеидзе, Чернов, Церетели, Скобелев, Некрасов, Ефремов, Керенский говорили и проповедовали то, что принципиально должно было привести к господству большевизма, решившегося, наконец, воплотить в делах их речи»[8].

Максим Горький, используя конкретные факты, а не анализируя причины появления уродливых явлений, обвинял в них большевистских лидеров: «Ленин не всемогущий чародей, а хладнокровный фокусник, не жалеющий ни чести, ни жизни пролетариата. Рабочие не должны позволять авантюристам и безумцам взваливать на голову пролетариата позорные, бессмысленные и кровавые преступления, за которые расплачиваться будет не Ленин, а сам пролетариат... Чем отличается отношение Ленина к свободе слова от такого же отношения Столыпина, Плеве и прочих полулюдей?»[9]

По мнению М. Горького, В.И. Ленин не знал «жизнь во всей ее сложности», не знал «народной массы, не жил с ней, но он — по книжкам — узнал, чем можно поднять эту массу на дыбы, чем — всего легче — разъярить ее инстинкты». Более того, Ленин был «вождем» и «русским барином», не чуждым «некоторых душевных свойств этого ушедшего в небытие сословия, а потому он считает себя вправе проделать с русским народом жестокий опыт, заранее обреченный на неудачу»[10]. Ему казалось, что Ленин — кабинетный ученый, оторванный от жизни теоретик, которого должен просветить «эмпирик», пешком исходивший всю Европейскую Россию и дошедший до Закавказья.

Русский интеллигент князь Е.И. Трубецкой писал А.Ф. Кони 1 ноября 1917 г.: «Если Россия — это рассеянные в пространстве лица, говорящие по-русски, но предающие родину, или несчастное, обманутое серое стадо, висящее на трамваях, грызущее «семечко», а ныне восставшее за Ленина, то России, конечно, — нет... Все стадии разочарований уже пройдены, кроме одной: народ должен разочароваться в большевиках. Естественно сомнение: останется ли тогда в России что-либо не разрушенное, что еще можно спасти? Я человек верующий, и, для меня, несомненно: святое духовное, что есть в человеке и в народе, не сгорает в огне, а выходит из него очищенным. Верю, что это будет с Россией; верю, когда вижу, какие духовные силы явились в святом, мученическом подвиге наших юнкеров и офицеров»[11].

К сожалению, многие представители интеллигенции не осознали существовавшей связи между большевиками, народом и интеллигенцией. Но ее увидел М.М. Пришвин, записавший 11 ноября 1917 г. в дневнике: «Большевизм есть общее дитя и народа и интеллигенции». Может быть, поэтому А.А. Блок посчитал, что интеллигенция «может и обязана» работать с большевиками, потому что она всегда была революционна, а декреты большевиков — это символы интеллигенции. В то же время С.Л. Франк увидел в Октябрьской революции «пугачевщину» и «бунт рабов»'. «Русская революция по своему основному, подземному социальному существу есть восстание крестьянства, победоносная и до конца осуществленная всероссийская пугачевщина начала XX века... Создалось положение, которое лучше всех понял и учел Ленин: стоило лишь «повернуть» в другую сторону штыки и пулеметы, — и международная

3

война обратилась в войну гражданскую. Разразился великий и победоносный «бунт рабов»1.

В.Г. Короленко в марте 1919 г., критически оценивая советскую власть, писал жене: «Правда, большевики у нас не очень свирепствуют. Казней пока нет (были отдельные случаи, но это банды). Арестов — порой довольно бессмысленных — много... Чем больше я приглядываюсь, чем больше вдумываюсь в происходящее, тем больше утверждаюсь в мысли, что большевизм — такая болезнь, которую приходится пережить органически. Никакие лекарства, а тем более, хирургические вмешательства помочь не могут. Лозунг для масс очень заманчивый. До сих пор вы были в угнетении, теперь будьте господами. И они хотят быть господами. Толкуй тут, что свободный строй требует, чтобы не было господ и подчиненных... Была эксплуатация, теперь будет господство пролетариата... К этому нужно прибавить, что озверение не у одних большевиков. Мы тут пережили несколько смен, и при каждой смене — волна озверения, независимо от того, кто хозяин»2.

М.В. Нестеров. «Философы». 1917 г.

На фоне лесистого пейзажа художник изобразил С.Н. Булгакова и П.А. Флоренского. Оба сосредоточены и молчаливы, погружены в размышления и напряжены. Кажется, изображая этих двух философов, автор размышляет вместе с ними о судьбе русской интеллигенции в новых условиях. Судьба этих двух представителей русской интеллигенции, действительно, оказалась сложной и трагичной. Булгаков с 1923 г. станет эмигрантом, деканом русского Богословского института в Париже, где умрет в 1944 г. Флоренский останется в России, познает вместе с многими мыслящими людьми Советского Союза, что такое иметь собственное мнение, отличающееся от официальной политики, проводимой ЦК ВКП(б), и погибнет в заключении в 1937 г.

  • [1] Епанчин Н.А. На службе трех императоров. Воспоминания. М., 1996. С. 45.
  • [2] Керенский А.Ф. Указ. соч. С. 299.
  • [3] БлокА.А. Собр. соч.: В 6 т. Т. 6. С. 318.
  • [4] БлокА.А. Собр. соч. Т. 5. С. 399.
  • [5] БлокА.А. Собр. соч.: В 6 т. Т. 6. С. 318.
  • [6] Из глубины: Сборник статей о русской революции. С. 281.
  • [7] Там же. С. 170.
  • [8] Там же. С. 171.
  • [9] Горький М. Несвоевременные мысли: Заметки о революции и культуре. М.,1990. С. 151.
  • [10] Горький М. Указ. соч. С. 151.
  • [11] Трубецкой Е.Н. О христианском отношении к современным событиям:Статьи. Письма // Новый мир. 1990. № 7. С. 229.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >