«ЛОГИЧЕСКИЙ АТОМИЗМ» Б. РАССЕЛА И ПРОГРАММА НЕОПОЗИТИВИЗМА

Неопозитивизм был последней попыткой освободиться от «метафизики» в обосновании научного метода, от которой оказался несвободен эмпириокритицизм. И здесь акцент был смещен с критического очищения опыта на критическое очищение языка науки. «Метафизика» проникает в науку, как считали неопозитивисты, через язык, через слова, заимствованные из обычного языка, на котором говорят обычные люди.

В Англии основоположником этого направления был Бертран Рассел, который имел разнообразные научные интересы, но, пожалуй, в первую очередь его привлекала проблема обоснования математики. Он учился и затем преподавал в Кембриджском университете, а также в университетах других стран, прежде всего Соединенных Штатов. «До поступления в Кембридж, — писал в своих воспоминаниях Рассел, — я почти совсем не знал современных течений мысли. На меня повлиял Дарвин, а затем Джон Стюарт Милль; но больше всего на меня оказало влияние изучение динамики»[1]. «И только в Кембридже, — отмечает далее он, — я познакомился с современным миром — я имею в виду мир, который был современным в начале 90-х годов: Ибсен и Шоу, Флобер и Патер, Уолт Уитмен, Ницше и т.д.... Мак-Таггарт сделал из меня гегельянца, а Мур заставил вернуться к взглядам, которые у меня были до поступления в Кембридж»[2]. Выходит, что Рассел в итоге вернулся к позитивизму Дж.Ст. Милля, за рамки которого он затем уже практически не выходил всю жизнь.

Диссертацию Рассел защитил по основаниям геометрии, а затем в 1900 г. написал книгу о философии Лейбница, в которой стремился показать современное значение его логических идей. Однако первой и основной работой, в которой Рассел излагает свои идеи, была книга «Принципы математики», которая была опубликована в 1903 г. «Я пришел к философии через математику, — читаем мы у Рассела, — или скорей через желание найти некоторые основания для веры в истинность математики»[3]. Затем в период с 1910 по 1913 г. вышла его трехтомная «Principia Matematica», написанная вместе с Уайтхедом, которая содержала в себе программу формализации математики, в результате чего математика должна была навсегда избавиться от всех противоречий, а потому, добавили бы мы, и от всех проблем.

Свои логико-математические идеи Рассел развивал также в работе «Введение в математическую философию», которая была им написана в 1919 г. в тюрьме, куда он попал за пацифизм. Кроме того, Расселом были написаны «Проблемы философии» (1912), «Наше познание внешнего мира» (1914), «Исследование значения и истины» (1940), «Человеческое познание: его сфера и границы» (1948), «История западной философии» (1945) и трехтомная «Автобиография» (1967—1969). Добавим, что в 1950 г. Рассел получил Нобелевскую премию в области литературы.

Философию Рассел понимал именно в духе позитивизма, отказывая ей в собственном предмете и в собственном методе. Он определяет философию, если это можно назвать определением, как «ничейную землю между наукой и теологией». По сути Рассел понимает традиционную философию как метафизику и стремится к тому, чтобы освободить науку, и прежде всего ее язык, от метафизических понятий. Безусловно, это прямое продолжение английской эмпирической традиции, которую Исаак Ньютон обозначил известной формулой: физика бойся метафизики. Но Ньютон был из тех людей, которые стояли у основания новоевропейской науки и открещивались от метафизики в форме средневековой схоластики. Иначе обстоит дело с Расселом: он стремится избавить науку от метафизики, которой внутренне пронизана сама наука, оказавшаяся уже в физике Ньютона в виде так называемого всемирного тяготения. И в этом стремлении он, в частности, отрицает классическую идею субстанции.

По поводу идеи субстанции у Спинозы в своей «Истории западной философии» Рассел пишет следующее: «Метафизика Спинозы является лучшим примером того, что можно назвать “логическим монизмом”, а именно доктрины о том, что мир в целом есть единая субстанция, ни одна из частей которой не способна существовать самостоятельно»[4]. Здесь нужно уточнить, что, согласно Расселу, всякая философия — это только слова. Поэтому и идею субстанции у Спинозы он считает, так сказать, проекцией языка, речи. «Первоначальной основой этого взгляда, — пишет Рассел, имея в виду суб- станциализм Спинозы, — является убеждение о том, что каждое предложение имеет подлежащее и сказуемое, что ведет нас к заключению о том, что связи множественности должны быть иллюзорными»[5].

Иначе говоря, по Расселу, не структура языка отражает структуру мира, а наоборот, мир является отражением нашего способа говорения о нем. Именно поэтому материю он объявляет «логической конструкцией». По сути дела такая позиция есть субъективизм типа берклеевского с той только разницей, что у Дж. Беркли существовать означало быть воспринимаемым, а у Рассела существовать — значит быть высказываемым.

В соответствии с этим материю Рассел толкует как логическую фикцию, удобную для обозначения сферы каузальных связей. Как и другие позитивисты, Рассел в свете «нейтрального монизма» отрицает самостоятельное существование духа, идеального. И во всей его философии чувствуется влияние скептицизма Д. Юма. К примеру, в области этики Рассел — утилитарист. «В 14 лет, — пишет он, — я пришел к убеждению, что фундаментальным принципом этики должно быть человеческое счастье, и поначалу это казалось мне столь очевидным, что я полагал, будто так должны думать все. Потом я обнаружил, к своему удивлению, что такое воззрение считается неортодоксальным и называется утилитаризмом»[6].

Влияние Милля проявилось еще и в том, что, в отличие от основоположника позитивизма О. Конта, который вместе с метафизикой выкинул всю логику и диалектику, Рассел считает, что сущность философии составляет логика. Правда, эта логика предстает у него как та же самая выхолощенная аристотелевская логика. Ведь диалектику даже логические позитивисты относят к «метафизике». И все же это дает, хотя и ограниченный, но инструмент для анализа процессов мышления и познания.

Свою философию Рассел называет логическим атомизмом. Имеется в виду установка на то, чтобы разложить процесс познания на простейшие, далее неделимые единицы — логические атомы, которым соответствуют у него метафизические атомы. «Моя логика ато- мистична, — пишет Рассел. — Отсюда атомистична и моя метафизика. Поэтому я предпочитаю называть мою философию “логическим атомизмом”». Логические атомы у Рассела оказываются непосредственно метафизическими атомами. В этом состоит у них своеобразное тождество мышления и бытия. Но это тождество на чисто эмпирической почве, за пределы которой логика Рассела не выводит. И по его замыслу не должна выводить.

Со времен древних циников радикальный эмпиризм отрицает реальность общего. Идея субстанции, с которой в классической философии связаны единство и целостность мира, как уже отмечалось, — главное, с чем борется Рассел. Ведь субстанция, согласно классическим представлениям, есть некоторое всеобщее основание всего сущего. Но как в таком случае быть с общими именами, такими как «человек», «растение», «животное», «скорость», «сила», «масса» и другие? Если встать на позицию последовательного номинализма, к чему и склоняется Рассел, то эти слова надо признать только лингвистическими феноменами, не имеющими никаких объективных аналогов. Но тогда как понимать выражения типа: «Скорость света равна 300 000 километров в секунду»? И другие выражения, подобные ему? Чтобы ответить на этот вопрос и избежать при этом реализма, признающего реальное существование всеобщего, Рассел и придумал свою теорию дескрипций.

Дескрипция — это описание. Общие имена, по Расселу, не обозначают что-либо конкретное, а описывают. И эти описания Рассел представляет как пропозициональные функции — Р(х). Такие выражения, по его убеждению, только по видимости являются именами реальных сущностей, а на самом деле они — только описания. Например, общее имя «человек» обозначает «х, который есть человек». На место х мы можем подставить имя конкретного индивида и тогда получим «Иванов есть человек».

И. Кант в свое время утверждал, что мы не можем высказать ни одной элементарной мысли, не пользуясь категориями. Логической формой мысли «Иванов есть человек» является форма суждения «S есть Р». Если эта мысль не есть тавтология «А есть А», то тогда «Иванов» не есть то же самое, что «человек». Тем более что конкретного Иванова мы иногда вообще называем «свиньей». Поэтому «человек» есть нечто более серьезное и значительное, чем «Иванов».

Категориальный строй мысли «Иванов есть человек» заключается в том, что отдельное (Иванов) есть общее (человек). Причем общее здесь не только «класс», «множество», «целокупность», но и нечто субстанциальное. «Человек» — это не просто «люди». Поэтому общее — это не класс. Уже в аристотелевской логике различаются понятия общее и собирательное. Собирательное обозначает именно класс предметов: «мебель», «лес», «полк», «народ» и т.д. Общее, в отличие от собирательного, обозначает скрытую от чувств существенную связь между вещами или людьми.

В отличие от этого Рассел придерживается здесь взгляда, близкого средневековому номинализму, общее есть только имя. Но тогда вместе с Росцеллином надо признать, что нет единого христианского Бога, а есть три отдельных бога: Бог-Отец, Бог-Сын и Бог — Дух Святой. И понятно то, что номинализм не признает идеальных значений слов. Но тогда как отличить то, что называется «совестью», от того, что называется «поленом»?

В методологии Рассела характерным образом проявляется отступление от деятельностного подхода, выработанного в классической философии, к подходу созерцательному. При первом подходе противоречие понимается как внутренний принцип осуществления деятельности. При втором оно оказывается «парадоксом». Именно последнее и произошло, когда логики и математики в конце XIX в. попытались уточнить понятие числа. Дело в том, что в конце XIX в. оказалось, что при всей стройности здания математической науки неопределенным в ней остается самое элементарное и основное — число.

Люди пользовались числом с незапамятных времен, и оно исправно им служило во всех практических делах. Люди представляли себе число интуитивно, в основном как некое отображение реальных множеств вещей. Что такое, к примеру, число «5»? Это множество пальцев на одной руке. И это понятно. Но вот халдеи ввели число «О». А что оно «отображает»? Полное отсутствие количественной определенности? Но вещей, не имеющих количественной определенности, на свете нет. Значит «О» обозначает чистое ничто? Однако без этого «ничто» мы не можем обойтись уже в элементарной арифметике. Чему, например, равна разность 5 — 5? Она равна 0. То есть 5-5 = 0.

А что означают отрицательные числа, «—5», «—6» и т.д.? Иммануил Кант в свое время написал целую работу об отрицательных величинах. Наконец, появляются так называемые «иррациональные» числа. Например, знаменитое число V-T. Что это такое? Нет такого числа, которое, будучи возведенным в квадрат, давало бы —1. Нов науке и без таких чисел обойтись невозможно. Выходило, что наука держится на каких-то иррациональных основаниях. Однако наука, по определению, есть выражение и воплощение рациональности. В итоге получалось вопиющее противоречие: рациональность содержит в себе иррациональность!

Но, как учил еще Декарт, нужно всегда начинать с самых простых вещей, а уж потом переходить к сложным. И если речь идет о числах, то самым простым и элементарным является так называемое натуральное число: 1, 2, 3, 4 ... и т.д. Это так называемый натуральный ряд. И само название «натуральный» как раз происходит из того интуитивного представления, что число выражает и отображает «натуру» — реальные, натуральные, т.е. естественные множества вещей. Однако попытка определить число через «натуральное» множество тоже обнаруживает трудность, которая в логике называется круг в определении. Ведь мы не случайно употребляем слова «число» и «множество» как синонимы. Мы можем сказать: множество пальцев на одной руке равно пяти. И мы можем сказать: число пальцев на одной руке равно пяти. Но если мы определяем число пять как обозначение множества, или числа, пальцев на одной руке, то откуда мы знаем, что это множество эквивалентно числу пяти? То есть мы уже заранее должны пересчитать пальцы на одной руке, т.е. воспользоваться числом. Ведь число есть то, при помощи чего мы считаем. И раньше, чем мы пересчитаем множество пальцев на одной руке, мы не можем сказать, что оно равно числу пяти.

Таким образом, мы не можем определить число через множество, потому что само множество как определенное множество можно определить только при помощи числа. Но мы можем определить число «5» как число, равное 4 + 1. А 4 как 3 + 1. А 3 как 2 + 1. А 2 как 1 +1. И тогда у нас неопределенным останется только «1». А что такое «1», нам интуитивно понятно. Именно так и определяют натуральное число так называемые интуиционисты.

Итак, любое натуральное число можно определить как последовательный синтез единицы. Но сколько раз мы должны последовательно прибавлять единицу, чтобы получить некоторое определенное число, допустим, число «5»? Ответ только такой: пять раз. И здесь мы опять-таки оказываемся в порочном круге: чтобы определить число «5», мы должны знать, что значит «пять раз».

Из указанного положения может быть только один выход — превратить круг в спираль. И эта «спираль» может выглядеть следующим образом. Мы определяем число «5» как единицу, занимающую пятое место в числовом ряду: 1,2,3, 4, 5. «Пять» в данном случае означает единицу в ряду под номером «5». Но «пять» означает также множество всех единиц от «1» до «5», включая и то и другое. И выходит такая картина:

Здесь число «5» выступает как единица в числовом ряду под номером «5» и как множество единиц от «1» до «5». И получается, что число как множество определяется через номер в числовом ряду, а номер определяется через это же множество. Число выступает и как элемент некоторого множества, и как множество элементов, которое включает себя в качестве элемента. Только роль числа как элемента и его роль как множества меняется последовательно: чтобы определить число как множество, мы должны найти его номер в числовом ряду, т.е. мы должны считать, а чтобы определить номер, мы должны определить соответствующее множество. Гегель определил в свое время эту ситуацию как единство экстенсивного и интенсивного количества. Когда мы под «пятью» имеем в виду соответствующий номер, то это интенсионал числа «5», когда же мы имеем в виду соответствующее множество, то это экстенсионал числа «5». И одно от другого мы оторвать не можем. Именно эту ситуацию, когда множество включает себя в качестве своего собственного элемента, и выразил Рассел в форме своего знаменитого «парадокса». Но как разрешается этот «парадокс»?

Мы, конечно, можем, вслед за логическими позитивистами, в борьбе с расселовским «парадоксом» запретить называть «элементом» множество, а элемент «множеством». Но мы не можем запретить людям считать! И как раз в процессе счета число выступает как интенсивное количество. Когда же мы полученные результаты складываем, вычитаем, умножаем, то мы действуем с числами как множествами, т.е. как с экстенсивными количествами. То есть в реальной практике счета, сложения и вычитания никакой «парадокс» нам не страшен. А возникает он в результате искусственной абстракции, а именно в результате использования абстракции «множества» без определенной численности. Когда нас спрашивают «Сколько?», а мы не можем назвать число, то отвечаем: много. Так вот «множество» и есть «много» без числа. И в науке допустимы всякие абстракции. Но, используя такие абстракции, мы должны помнить, что это именно абстракции, т.е. способы наших действий, а не сама по себе природная реальность.

Для представителей логического позитивизма наука — это прежде всего система высказываний, к которой могут быть применены определенные логические критерии. Более того, содержание науки в конце концов можно выразить с помощью формул классической математики, а значит организовать в виде замкнутой аксиоматической системы по образцу «Principia Matematica» самого Рассела. Но уже Курт Гедель в 1931 г. в Вене, а затем А.М. Тьюринг в 1936 г. в Кембридже доказали, что даже арифметику невозможно заключить в такую замкнутую систему, какую, как считали логические позитивисты, ищет наука.

Характеризуя интеллектуальную атмосферу тех лет, Карл Поппер отмечал, что логический позитивизм пытался сделать из науки замкнутую систему, в то время как очарование и свойственный науке дух приключений состоят как раз в ее постоянной открытости. И Людвиг Витгенштейн во «Вступлении» к своему знаменитому «Логико-философскому трактату», и Рудольф Карнап рассматривали мир как собрание фактов, а науку — как описание этих фактов. Соответственно, подлинно научное исследование состоит в указании пространственно-временных координат для каждого фактического события.

Рудольф Карнап (1891—1970) был австрийским философом и логиком, который стал лидером знаменитого венского кружка. Венский кружок объединял группу ученых, преимущественно физиков и математиков, которые с 1925 по 1936 г. встречались раз в неделю в Венском университете. Организатором этих встреч был Мориц Шлик, который в то время заведовал кафедрой философии индуктивных наук, созданной в 1895 г. специально для Эрнста Маха. Шлик пришел в философию из физики, тесно общался с М. Планком и А. Эйнштейном, Именно Шлик первым дал философскую оценку теории относительности. Помимо Шлика и Карнапа яркими представителями Венского кружка были Отто Нейрат (1882-1945), Карл Гемпель (1905—1997), Ганс Рейхенбах (1891—1953).

Идеями венского кружка активно интересовались не только в Вене, но и в Берлине и Варшаве. Однако после трагической гибели Шлика в 1936 г. и насильственного присоединения Австрии к Германии в 1938 г. кружок прекратил свое существование. При этом дальнейшее развитие указанных идей происходило в США, куда в 1935 г. эмигрировал Р. Карнап.

Что касается Карнапа, то он родился и учился в Германии, стал известен своими исследованиями в Венском университете, а после эмиграции в США работал в Чикагском, Принстонском и Калифорнийском университетах. Именно Карнапу принадлежит наиболее популярное изложение сути логического позитивизма. Так, он считал, что смысл философии состоит в логическом анализе языка, т.е. в выяснении значений слов. Последнее осуществляется посредством специальной логической процедуры разложения текста на элементарные формы — протокольные предложения. Основа научного знания — именно эти абсолютно достоверные протокольные предложения, выражающие чувственные переживания (ощущения). Те же высказывания, которые к протокольным предложениям не редуцируются (не сводятся), должны быть устранены из науки как псевдопредложения.

Широко известен пример проверки истинности определения членистоногого как беспозвоночного животного, обладающего расчлененными конечностями и хитиновым панцирем. В данном случае все составляющие — «животное», «беспозвоночное», «членистоногое», «обладающее хитиновым панцирем» — могут быть сопоставлены с чувственно данными фактами. И подобное сопоставление является способом верификации протокольных предложений как своеобразных «атомов» научного исследования. Верификация (от лат. verus — истинный, facere — делать) буквально означает проверку и способ подтверждения. Посредством верификации как раз и устанавливается, как считали логические позитивисты, истинность любого научного высказывания.

Демонстрируя в работе «Преодоление метафизики логическим анализом языка» различие между подлинно научными, т.е. верифицируемыми, понятиями и псевдопонятиями, Р. Карнап вводит понятие «бабик»[7]. Соответственно, возможно утверждение, что некоторые вещи «бабичны». Однако именно потому, что не существует эмпирического способа констатации «бабичности» вещей, нельзя считать утверждение «бабичности» вещей научным. И точно так же, как недопустимо употребление в науке слова «бабик», в нем, как считал Карнап, недопустимо употребление слов «идея», «абсолютное я», «сущность» и т.д. Процедура верификации, таким образом, служит способом удаления из науки всех теоретических понятий, не подтверждаемых эмпирическим путем.

И тем не менее Р. Карнап утверждал, что в науке нет окончательных истин, поскольку все гипотетические утверждения могут иметь лишь ту или иную степень истинности. «Никогда нельзя достигнуть полной верификации закона, — писал он. — Фактически мы вообще не должны говорить о “верификации” — если под этим словом мы понимаем окончательное установление истинности».

Итак, концептуальная суть логического позитивизма состоит в следующем:

  • 1) исходный пункт познания — факты и наблюдения;
  • 2) базисные единицы познания — протокольные предложения, фиксирующие данные наблюдений;
  • 3) методология научного исследования — логический анализ языка науки;
  • 4) критерий демаркации науки и ненауки — принцип верификации, т.е. подтверждения истинных положений фактами.

Именно в этих пунктах логический позитивизм, или неопозитивизм, был подвергнут резкой критике. И потерпел он крушение в двух своих главных программах: эмпирическом обосновании науки, где он повторил историю эмпиризма и сенсуализма XVII—XVIII вв., и формализации науки. Здесь позитивизм по сути попытался вернуться к схоластически-аристотелевскому варианту логики, который был отвергнут Ф. Бэконом и Р. Декартом. И первым, кто явным образом отказался от неопозитивистской парадигмы, был К.Р. Поппер, с которого начинается так называемый постпозитивизм.

  • [1] Рассел Б. Почему я не христианин. М., 1987. С. 213—214.
  • [2] Там же. С. 215.
  • [3] Аналитическая философия: становление и развитие. М., 1998. С. 17.
  • [4] Рассел Б. История западной философии. С. 596.
  • [5] Там же.
  • [6] Рассел Б. Почему я не христианин. М., 1987. С. 213.
  • [7] См.: Вестник МГУ. Сер. 7: Философия. 1993. № 6. С. 11-26.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >