ПРОИСХОЖДЕНИЕ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ. МЕТОДЫ НАУКИ

ПРОБЛЕМА ЕДИНСТВА ТЕОРИИ И ПРАКТИКИ

Теория (по-гречески ©гсор(а) буквально переводится как созерцание. И в этом смысле уже у греков теория была противоположна практике. Практика направлена от субъекта на действительность, теория — от действительности в сторону субъекта. В практике мы ищем пользы, в теории — истины. Греки презирали пользу и высоко ставили истину, поэтому они созерцательное отношение к действительности ставили выше практического отношения. Такое созерцательное отношение к действительности они отождествляли с философией и именно в созерцательности видели ее превосходство. «...Все другие науки, — писал Аристотель, — более необходимы, нежели она, но лучше — нет ни одной»1. Что бесполезно, то прекрасно, утверждал Аристотель, и эта формула будет считаться верной на протяжении всей истории классической философии.

Поскольку теория существует ради обнаружения истины, то никакая наука, если ее цель — поиск истины, не может существовать без теории. А потому можно сказать, что теория — суть науки и ее ядро. Истинное знание в науке должно быть выражено в теоретической форме, в которой адекватно представлено объяснение сущности исследуемой реальности. В самом общем виде научная теория — это форма достоверного научного знания, представляющая собой систему взаимосвязанных утверждений и доказательств и содержащая методы объяснения и предсказания явлений в данной предметной области.

Как мы видим, от теоретического знания в науке неотъемлемы истинность (достоверность), доказательность, систематичность и возможность давать прогноз событий в исследуемой области. Сторонниками традиционной формальной логики в качестве одной из особенностей теории признается еще и ее внутренняя непротиворечивость. Так считал в свое время Аристотель, а в XX в. это доказывали неопозитивисты. Но если теория непротиворечива по своей форме, то это не значит, что она не может выражать противоречия в самом содержании. Из этого как раз и исходят представители диалектической логики, которые отталкиваются от гегелевского положения о противоречии как движущей силе становления и теории, и самой действительности.

Теоретическое знание уже греки противопоставляли не только практике, но и опыту, эмпирии. «В отношении деятельности, — писал Аристотель, — опыт, по-видимому, ничем не отличается от искусства; мало того, мы видим, что имеющие опыт преуспевают больше, нежели те, кто обладает отвлеченным знанием (logon echein), но не имеет опыта. Причина этого в том, что опыт есть знание единичного, а искусство — знание общего, всякое же действие и всякое изготовление относится к единичному: ведь врачующий лечит не человека [вообще]..., а Калия или Сократа или кого-то другого из тех, кто носит какое-то имя...»[1]

У греков, кстати, «эмпириком» называли врача по профессии. И это понятно, потому что никакой теории в медицине тогда не было, и весь медицинский профессионализм состоял исключительно в накопленном опыте. Таким образом, помимо оппозиции «теория — практика» уже в античности возникает оппозиция: «теория — эмпирия». В оппозиции «теория — практика» теория — это «бесполезное» знание, полученное посредством пассивного созерцания мира, а практика — активная деятельность, дающая материальный результат. В оппозиции «теория — эмпирия», соответственно, теория — рациональное знание общего, в то время как эмпирия — чувственное знание единичного.

У греков, Аристотеля в частности, получается, что посредством интеллектуального созерцания и размышления о мире мы постигаем общее, а опытным путем — только единичное. Но при этом Аристотель, противопоставляя теорию эмпирии, упускает из виду один момент. Дело в том, что если чисто опытным путем мы нашли способ вылечить Сократа, а потом применили тот же способ при тех же симптомах болезни к Калию, то это уже свидетельствует о том, что мы владеем знанием не только единичного, но и общего. То есть уже в самом опыте происходит обобщение как перенос опытного знания с одного единичного на другое. Тем не менее это все равно еще не теория, не теоретическое общее, а только эмпирическое общее как одинаковое для ряда частных случаев. При этом надо отметить, что сам перенос опыта есть именно практика, т.е. он осуществляется на практике. Поэтому опыт становится способным обобщать именно тогда, когда он является практическим опытом, а не опытом только наблюдения фактов.

В нашем примере, взятом у Аристотеля, обобщение опыта происходит во врачебной практике. Но то же самое может происходить и в области экономики, когда исследователь сводит воедино аналогичные факты или переносит знание единичного из одной области на другую. Так пишутся многие диссертации, и тем не менее в такого рода работах еще нет настоящей теории, хотя обобщение практического опыта — важный этап в развитии большинства наук. Теория начинается там, где от знания единичных случаев переходят к знанию общих причин, их породивших. Если, к примеру, мы знаем причины, порождающие инфляцию, то сможем «узнать» ее даже там, где она предстает не в сходных, а в различных проявлениях. Понимать внутреннюю связь различного намного важнее, чем уметь экстраполировать, т.е. переносить опыт, и обобщать его. И в своем развитии наука стремится выявлять именно причины происходящего как скрытые от чувств внутренние связи.

Наука оказывается практически бесполезной, если она отказывается от познания причин, от самого понятия причины, как это имеет место, в частности, у О. Конта. Это стало совершенно ясно в XX в., когда наука, почти «по Гегелю», включила в себя практику. «Научное исследование, — писал в связи с этим крупнейший американский философ Дж. Дьюи, — вызвало к жизни и включило в свою структуру такие виды деятельности, материалы и орудия, которые ранее рассматривались как практические (в низком утилитарном смысле)»1.

Вся история свидетельствует о неразрывной связи практики с наукой, о том, что возникновение и развитие науки обусловлено практическими потребностями. Но дело не только в том, что развитие практики требует совершенствования техники, а последнее в свою очередь ставит определенные задачи перед наукой. Это развитие доставляет также и средства решения определенных задач. Например, современная экспериментальная техника в области исследования микромира была бы просто невозможна сто лет назад.

И как раз эта «точка зрения» совершенно отсутствует в позитивистской «философии науки». Но зато здесь много ценного и интересного было наработано американским прагматизмом, в особенности уже упомянутым Джоном Дьюи. «По мере развития ремесел, — пишет он, — сумма положительных и проверяемых знаний растет, человеку становятся известны все более сложные причинно-следственные связи, и охватывают они все больше и больше явлений природы. Развитие ремесла и технологий обеспечивает человека именно теми знаниями, из которых затем рождается. Эти знания включают в себя не просто набор определенных фактов, а еще и практические навыки обращения с инструментами и материалами. По мере того как ремесло все дальше и дальше отходит от простого следования устоявшимся обычаям, они порождают экспериментальный склад ума»[2].

Как известно, математика развилась из потребностей практического счета и из потребности обмера земельных площадей. Не случайно арифметика и алгебра возникли и получили развитие у народов, которые вели обширную торговлю, — у финикийцев и греков, населявших города средиземноморского побережья. Именно земледельческие народы, часто прибегавшие к дележу земельных участков, явились основателями геометрии и тригонометрии. Египтяне, возделывая свои поля в долине Нила, вынужденные каждый раз после наводнений восстанавливать границы земельных участков, создали геометрию именно опытно-практическим путем. Что касается астрономии, то она возникла из потребности точного учета времен года в земледелии, для определения местоположения судна в море и при переходах по пустыням. Механика возникла из употребления орудий труда, из потребностей техники орошения в земледельческих странах. Она развивалась в связи с возникновением городов, крупных построек, с развитием судоходства, промышленности и военного дела.

Что касается эксперимента, то он стал основным методом естественнонаучного познания у основоположника новоевропейской науки Галилео Галилея. А появляется он прежде в мастерских средневековых ремесленников. Практика дает человеку в это время не только те первичные понятия, от которых отправляется наука, но и средства и методы научного познания: циркуль и отвес были сначала практическими изобретениями и инструментами, и только потом круг и перпендикуляр стали понятиями и образами теоретической геометрии. Но поскольку мастеровой, как замечает Дьюи, «на социальной лестнице стоял лишь чуть выше раба, знания и методы того типа, что он использовал и от которых зависел успех всей его деятельности, не обладали в глазах общества ни престижем, ни авторитетом»[3]. И не случайно научная революция XVII в. по времени совпала с изменением социального положения «третьего сословия», когда практическая деятельность перестала считаться «низким» занятием.

Практические потребности общества в XV—XVI вв. выдвигали перед механикой одну проблему за другой. Бурно развивавшаяся горная промышленность требовала приспособлений для поднятия руды из шахт. Проблема поднятия тяжестей играла в тот период такую большую роль, что машина определялась как «приспособление для поднятия тяжестей». Первые простые машины — вороты, блоки, наклонные плоскости — приспособлены именно для того, чтобы наиболее рационально, с наименьшей затратой сил поднимать и передвигать тяжести.

В связи с развитием мореплавания, проведением каналов, регулированием рек, постройкой водяных мельниц, водопроводов, откачкой воды из шахт при помощи насосов начинает развиваться гидростатика — наука о так называемом равновесии жидкостей. В дальнейшем по мере увеличения скорости движения судов, появления быстроходных водяных колес и турбин получила развитие гидродинамика. Военная техника требовала изучения траектории полета снарядов, что привело к развитию общей динамики, в частности баллистики. Потребности навигации, т.е. определения координат в открытом море, привели к развитию сначала небесной механики, а затем к конструкции точных морских хронометров, поскольку они дают простейший способ определения долготы.

Изобретение паровой машины в XVIII в. было также вызвано неотложными задачами промышленности. Для добычи каменного угля приходилось забираться все глубже в землю, а к концу XVIII в. глубина шахт сделалась настолько большой, а шахты стали настолько обширными, что откачка воды из них силами людей и животных оказалась невозможной. Начались поиски такой механической силы, которая могла бы выполнить эту работу. Исходя из этих потребностей, Ползунов в России и Ньюкомен в Англии конструируют паровую машину. Впоследствии Ползунов и Уатт усовершенствовали ее настолько, что она могла быть применена не только к откачке воды из шахт, но и к различным отраслям производства, в первую очередь текстильного. На основе изобретения такой машины Фултон построил первый пароход, а братья Черепановы в России и Стефенсон в Англии создали первые паровозы для рельсовых путей.

Но можно ли утверждать, что теоретическая наука возникает непосредственно из практических знаний? Иначе говоря, можно ли утверждать, что теоретическая геометрия возникла из практической геометрии? Действительно, «Начала» Евклида невозможно вывести из практики измерений и вычислений. Но в том-то и дело, что чаще всего в этом вопросе игнорируют важнейшие исторические этапы. Дело в том, что исторически никакая наука не появляется в виде «чистой» теории. Всякой теории предшествуют элементарные понятия, добытые практическим путем. Учитывая этот этап формирования элементарных понятий науки, мы можем говорить об историческом происхождении научной теории из практики.

Кроме того, нужно различать, с одной стороны, проблему логикогносеологического и практического происхождения теории, а с другой — проблему построения теории. Именно относительно геометрии очень важно различать историческое происхождение этой науки и логический способ построения геометрической теории. Имеются в виду аксиоматический и дедуктивный методы. Например, есть способ аксиоматического построения теории. И под «теорией» в последнее время часто подразумевают именно подобного рода построения. Первой такой теорией были «Начала» Евклида. Но такой способ построения не решает вопроса о происхождении исходных понятий этой теории: точка, линия, плоскость, фигура и т.д. Они задаются определениями. Но определение не есть способ реального происхождения этих понятий. Во всяком случае то и другое не всегда совпадают. Прежде, чем их кто-то определил, такие понятия уже были. Нельзя же сказать, что числа не было до тех пор, пока его не определил Г. Фреге в XX в. За сотни лет до Фреге люди умели считать, т.е. пользовались числом как способностью счета.

Гегель правильно помещает именно число между практикой и теорией. Вернее, число есть единство того и другого. Поэтому оно и обеспечивает переход от практики к теории и от теории к практике. Иначе говоря, соответствующая теоретическая способность должна предшествовать теориям типа «Начал» Евклида. И коренной порок позитивистской «философии науки» заключается именно в том, что она от «чистого опыта», минуя всякую теоретическую способность, которая рождается в практике, пыталась напрямую перейти к «теории».

Итак, наука родилась не из «чистого мышления» или «чистого опыта», а из практического преобразования человеком окружающего мира. И это поистине удивительно, как удалось позитивистам в том же XX в. оторвать науку от практики. Практическое происхождение науки — это ее историческое происхождение. И это должна показать не только история науки, но и история техники и развития материального производства.

  • [1] Аристотель. Соч. Т. 1. М., 1975. С. 66.
  • [2] Дьюи Дж. Реконструкция в философии. М., 2001. С. 36.
  • [3] Там же. С. 37.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >