Баденская школа

Марбургская школа неокантианства, несмотря на всю свою логическую основательность, имела влиятельных противников в интеллектуальной среде Германии. Наиболее влиятельная оппозиция марбургскому трансцендентализму была представлена в лице традиции философии жизни — в Германии это Фридрих Ницше и Вильгельм Дильтей, во Франции — Анри Бергсон. Дильтей, например, в таких словах описывает своё видение марбургской философии: «Это сотканная сама из себя тончайшая паутина логических категорий, которая несётся по воздуху и не может ни за что зацепиться». То есть, с точки зрения философии жизни, категориальные построения Марбургской школы, как бы точны они ни были, полностью потеряли связь с действительностью, связь с жизнью конкретного единичного человека, поэтому, если у этих построений и есть какой-то смысл, они всё же не имеют никакой ценности для жизни.

Если же применить к учению марбуржцев нашу «систему координат» философских систем, а именно четыре ступени критики опыта, то это учение будет соответствовать в основном третьей ступени в критике опыта, которая соответствует в буддизме точке зрения йогачары-виджнянавады, согласно которой существует «только сознание». Огромная заслуга марбуржцев заключается в том, что они первыми на Западе смогли самостоятельно прийти в критике опыта к этой третьей ступени, согласно которой весь мир должен рассматриваться исключительно как содержание сознания и никак иначе. Даже в буддизме это учение относится к «тантрическим» и преподаётся не широкому кругу мирян, но лишь монахам после серьёзной подготовки, интеллектуальной и духовной. Ограниченность философии марбуржцев, на мой взгляд, вытекает из специфики западной философии в сравнении с восточной. На Востоке эти ступени критики опыта считали всё-таки ступенями духовной жизни человека, это ступени его расширяющегося сознания. Чтобы занять ту или иную ступень на этой лестнице, недостаточно просто интеллектуально постичь её истинность — нужно соответствовать ей по качеству своего сознания, по широте восприятия, если хотите, по силе синтеза. В кантовском трансцендентализме предмет опыта есть результат серии синтезов — это чувственный, фигурный, синтез аппрегензии (схватывания) и предметный синтез. Развивая это учение, можно прийти к заключению, что от того, какой синтезирующей, творческой силой обладает сознание, как раз и будет зависеть то, с каким миром предметности сознание будет иметь дело. На плане естественной установки — это начальная, отправная ступень — такие творческие силы минимальны, поэтому сознание принимает, как оно верит, в «готовом виде» те предметы, с которыми оно сталкивается в практическом опыте, на деле же пассивно и бессознательно следует общепринятым и утверждённым синтезам. На второй ступени, когда сознание осознаёт хотя бы сам факт своей активности, оно подвергает внешнюю реальность критике и осознаёт, что внешние предметы не обладают, по крайней мере, независимым, самостоятельным бытием по отношению к сознанию. И на третьей ступени сознание уже обладает достаточной мощью, чтобы весь мир рассматривать как своё собственное содержание — это предпоследняя ступень перед высшей, четвёртой ступенью, на которой все двойственности, формы и содержания, субъекта и объекта, существования и несуществования снимаются — в буддизме это точка зрения мадхьямики, или шуньявады. Единственным недостатком критики опыта на Западе является то, что не рассматривается духовно-практический аспект, все эти точки зрения остаются на уровне теоретической схемы. Это тоже ценно и полезно — знать, какие вообще возможны точки зрения на мир, но ещё полезнее было бы знать реальные пути, каким образом можно достичь соответствия определённому уровню, типу миросозерцания.

В Европе теория и практика также были едины, как и на Востоке, до Аристотеля. Ещё у Платона в его «образе пещеры» paideia — то, что мы можем назвать восхождением по ступеням критики опыта, — есть periagoge holes tes psyches — «преображение всей души в целом», и лишь Аристотель впервые противопоставил bios theoretikos — «жизнь созерцательную» — и bios praktikos — жизнь практическую, отдав однозначное предпочтение первой. По Аристотелю, лишь тот, кто полностью свободен от всякого практического интереса, способен верно постигать истину в созерцании. Европе пришлось долго и с большим трудом преодолевать это противопоставление теории и практики, начиная с XVIII века. Кант также сделал важный шаг в этом направлении, постулировав «примат практического разума над теоретическим». Возможно, лишь в XX веке это противопоставление было окончательно преодолено в философии экзистенциализма, когда философия превращается в самоосознание экзистенции, то есть живого человеческого существования.

Баденская школа неокантианства, возможно, не столь строга в своих гносеологических рассуждениях, но, испытав на себе значительное влияние философии жизни, дальше марбуржцев продвинулась по пути преодоления пропасти между созерцанием и жизнью.

Своим названием эта школа обязана тому факту, что в университете Страсбурга, который в то время принадлежал Германии, долгое время был профессором и даже несколько лет ректором основатель этой школы Вильгельм Виндельбанд (1848-1915). В этом же университете в земле Баден учился, а затем работал главный теоретик этой школы — Генрих Риккерт (1863-1936). Если Марбургская школа была школой теоретико-познавательной, и развивала, как мы говорили, трансцендентально-логическую интерпретацию Канта, то Баденская школа — это, во-первых, школа

трансцендентально-психологического истолкования Канта, и во-вторых, по реальному содержанию этой школы её можно назвать философией ценностей, поскольку главным понятием для баденцев — ив теоретической, и в практической философии — было понятие ценности (das Wert, Gelten).

Вначале я несколько слов скажу об истории этого понятия. Оно вошло в оборот незадолго до возникновения Баденской школы. Ещё в XVIII веке понятие «ценность» не употреблялось в смысле философской категории. Его «изобретение», то есть введение в философский оборот, связывают с именем Рудольфа Германа Лотце (1817-1881). Он первым ввёл категорию ценности в философский оборот в своей работе «Логика», которая вышла в свет в 1874 году. Ещё ранее в своей трёхтомной работе «Микрокосм» (1856-1864) Лотце разделяет три сферы действительности. Это, во-первых, сфера действительности в узком смысле слова, или сфера действительного; во-вторых, сфера истинного, и в-третьих, сфера ценностей. Поскольку сам Лотце во многих аспектах своего учения следует Лейбницу, совершенно очевидно, что это разделение развивает взгляд Лейбница о трёх основных атрибутах монад, соответствующих трём главным совершенствам Божиим и, тем самым, трём Ипостасям. Монады как истинные субстанции отражают триединство Бога — это учение было развито уже в эпоху Возрождения у Дж. Бруно и Кампанеллы. Кампанелла называл это тремя «прималитетами». По Лейбницу, всемогуществу Бога соответствуют монады как субстанции, потому что субстанция — это и есть сила, мощь, и каждая монада есть единица силы, как субстанция. Всеведению Божию соответствует в каждой монаде перцепция, восприятие, и всеблагости — appetitio, стремление. Лотце переосмысляет эти три атрибута реальности у Лейбница и приходит к выводу, что весь мир может быть рассмотрен в трёх аспектах: либо мы рассматриваем его с точки зрения существования — что он есть; либо мы рассматриваем его с точки зрения смысла — что он значит; либо мы рассматриваем его в третьем аспекте — аспекте цели: для чего он. Именно отношение к цели устанавливает ценностное измерение реальности.

Собственно, на этом разделении основывается и философия Баденской школы неокантианства, правда, уже с одним существенным уточнением, вытекающим из их критики вещи в себе. Если не существует вещей в себе, то бессмысленно говорить о каком-либо «существовании» до или по ту сторону «значения», или представления. То есть, для неокантианцев первые две сферы реальности Лотце с необходимостью должны совпасть, так как для них «действительное» и «истинное» — это одно и то же, истинное знание о мире — это и есть наш опыт мира, или мир опыта, что то же самое. Итак, первые две сферы у баденцев сливаются воедино, а вот третья сфера, сфера ценностей, обособляется и противопоставляется миру действительного.

Отсчёт истории Баденской школы можно вести с 1 мая 1894 года, когда Вильгельм Виндельбанд читал инаугурационную речь, вступая на пост ректора Страсбургского университета. Эта речь называлась «История и естествознание». В этом названии отражена главная теоретическая проблема Баденской школы неокантианства, поэтому я скажу несколько слов о сути и истории этой проблемы.

Начиная с середины XIX века, успехи естествознания привели к тому, что метод математического естествознания, разработанный Галилеем, Декартом, Ньютоном, стал распространяться в науках на все области действительности, в том числе на историю, искусство, область душевной жизни. В области наук о душе, например, это привело к возникновению так называемой экспериментальной психологии, которая просто дезавуировала понятие «души», игнорировала специфику душевной сферы и занималась исключительно исследованием и классификацией внешних проявлений того, что стало называться «психической жизнью». «Душа» была заменена на понятие «психики», или «психического», и психология пыталась устанавливать законы психической жизни, пользуясь теми же методами, что и механика. В области истории применение этого квазиестественнонауч- ного метода привело к появлению таких искусственных объяснительных конструкций, которые, исходя из определённой гипотезы, пытались объяснить многообразие исторических событий и конкретный ход исторического процесса. Такие историки, как Тэн и Зигварт, взяв за основу какое- нибудь одно понятие из психологии, например, принцип возбудимости, или психологию толпы, массового сознания, пытались объяснить те или иные исторические события. Объектом критики как баденцев, так и философов жизни была, в частности, попытка объяснить события Великой Французской революции психологией толпы. Действительно, психологическим фактом является то, что человек, становясь частью толпы, начинает вести себя совершенно иначе, чем он вёл бы себя в одиночестве или в небольшой группе людей. Толпа становится более жестокой, неистовой, иррациональной в своём поведении, самые здравомыслящие люди теряют рассудок и возвращаются к примитивным, почти диким образцам поведения. Но, хотя в целом такие исследования признавались интересными в рамках психологии, применительно к историческому познанию такая объяснительная гипотеза была признана совершенно недостаточной и бесперспективной. Такие гипотезы всегда дают одностороннее представление об историческом процессе. Если использовать более современный термин, можно сказать, что исторические события характеризуются так называемой гипердетерминацией — это означает, что одно и то же событие может являться следствием более чем одной линии причинных связей. То есть, какое-нибудь событие можно вполне обоснованно вывести и из социально-экономических процессов, и из логики культурной жизни, и из религиозной эволюции, и из развития научного познания, технологий и т.д. То есть, в одной точке здесь, как правило, пересекаются многие линии причинно-следственных связей. Главный недостаток тех исторических концепций, которые используют псевдонаучный объяснительный метод — ведь до настоящей строгости естественных наук им так и не удалось возвыситься — заключается в том, что они дают всегда только односторонний и неизбежно предвзятый срез исторической действительности, все остальные «слои детерминации» такой анализ оставляет за скобками, и богатство и сложность исторической жизни таким образом уничтожаются.

Главным недостатком естественнонаучного метода познания вообще — и здесь баденцы выступают уже как критики Марбургской школы, несмотря на их общую приверженность Канту и трансцендентальному методу — является, по мнению баденцев, неспособность естественнонаучного метода к постижению единичного. Эта неспособность характерна и для трансцендентального метода в понимании марбуржцев, которые всю задачу философии видели в трансцендентальном обосновании математического естествознания. Научное познание способно схватывать только общее — общие закономерности, свойства, то есть только то, что данный предмет может иметь общим с другими предметами. Аргумент действительно очень сильный, его трудно опровергнуть. Противники баденцев пытались возражать, утверждая, что естествознание способно изучать уникальные предметы и явления, например, небесные светила или Землю как небесный и как геологический объект. Земля у нас в единственном числе, и вполне возможно, что второй такой планеты нам не удастся открыть в обозримом будущем. Геологическая история также рассматривает события уникальные и неповторимые, но к этим областям метод естествознания вполне применим во всей своей строгости. Риккерт, например, отвечал на эти возражения так: сами научные понятия по своей природе способны схватывать лишь то общее, что данный уникальный предмет или явление имеет с другими уникальными предметами. Например, при изучении лунного грунта мы будем считать его познанным тогда, когда сможем сформулировать относительно него некоторые общезначимые суждения, пусть даже лишь потенциально общезначимые, при помощи которых мы могли бы сравнить его с земным или с марсианским грунтом и т.д. Наука неспособна даже поставить вопрос о чём-то индивидуальном как индивидуальном. При изучении геологических событий, которые неповторимы, наука способна ставить вопросы лишь в общих понятиях, которые применимы к любой геологической эпохе, — температура, влажность, давление, химический и минеральный состав почв и т.д. Все эти понятия могут быть применены и сейчас, и в любую другую эпоху, и всё своеобразие какой-нибудь эры заключается в том, что особым образом сочетаются количественные значения определённого набора измеримых величин. Геология как естественная наука стремится достичь общезначимости и воспроизводимости и ощущает себя несколько ущербной именно из-за того, что её явления не воспроизводимы и в сущности вообще не повторимы. Но, с точки зрения баденцев, геология ничуть не менее строга в своём генерализирующем методе, чем физика, потому что существенным и необходимым признаком естествознания является не воспроизводимость явлений, а установление их общих законов, которые могут быть устанавливаемы и для уникальных объектов.

Об этой проблеме писал уже Либман в своей работе «Кант и эпигоны» — он утверждал, что пределом применимости трансцендентального метода является постижение индивидуального, что трансцендентальный метод может прекрасно обосновать все общие суждения, которые мы можем высказывать о действительности, но любой единичный предмет как единичный остаётся вещью в себе, непостижимой загадкой. Мы можем постигать его только как пример, как инстанцию каких-то всеобщих закономерностей, даже если этот предмет будет единственной инстанцией. Тот же упрёк в ещё большей степени может быть обращён не только к марбургской философии, но и к первому позитивизму, однако марбуржцы, по крайней мере, осознавали эту проблему и искали пути её решения, в отличие от позитивистов, которые не понимали самой этой проблемы.

Следующим пунктом, в котором Баденская школа серьёзно расходится с Марбургской, является практическая философия — этика. В Марбурге практическая философия является как бы продолжением, или «филиалом» математического естествознания. Не существует особой сферы этического, и этические категории фундируются в рамках логики естествознания. В идеале, по Когену, человек должен быть нравственным уже только потому, что он непротиворечиво мыслит и действует в соответствии с таким типом мышления. Это баденцев не устраивало, но, с другой стороны, их не устраивало и другое, господствующее в этике XIX века, направление, идущее от позитивизма и материализма, — релятивизм. Это направление, которое выводило все нравственные категории и ценности из опыта, из жизни, например, в утилитаризме — как наиболее удобные принципы организации совместного проживания людей, у Ницше — как то, что служит усилению жизни или воли к власти, и т.д. Во всех этих случаях нравственные категории не имеют абсолютного значения, они являются исторически ограниченными, условными и как таковые не общеобязательными.

Баденцы представляют третье направление в этике XIX века, главной целью которого было обосновать трансцендентальное измерение в этике, которое было бы априорным, точнее, вообще внеопытным, соответственно, вневременным, общезначимым и безусловно обязательным.

В своей инаугурационной речи «История и естествознание» Вильгельм Виндельбанд, собственно, ставит проблему методологического своеобразия наук о духе. Как уже было сказано выше, методологический универсализм математического естествознания Виндельбанд считает не оправдавшим ожиданий и ставит вопрос о специфике метода в науках о духе. Основу своеобразия гуманитарного знания Виндельбанд видит в неспособности естествознания постигать индивидуальное. Соответственно, он ставит задачу найти такой метод, который был бы к этому способен. Метод естествознания он называет номотетическим, то есть законополагающим. Действительно, в соответствии и с критической философией Канта, и с учением Марбургской школы, научный разум не открывает законы действительности, а устанавливает, полагает их. В этом смысле определение, данное Виндельбандом, довольно точно, и оно вошло в употребление. Этому номотетическому методу Виндельбанд противопоставляет метод идиогра- фический, описывающий единичную данность. В сущности, у Виндельбанда этот термин применяется почти исключительно к историческому познанию и историческому методу, поскольку постичь индивидуальное можно только в его истории. Целью этого метода является живое целое созерцания, то есть нужно не просто познать данную индивидуальную сущность саму по себе, а включить её в целостный контекст, частью которого она является. Ясно, что в качестве методологического образца для этого способа познания он берёт, так сказать, «нормальные» исторические исследования, например, исследования исторической школы, сформировавшейся под влиянием идей Гегеля. Здесь историк, рассматривая всё многообразие какой- нибудь исторической эпохи, например, эпохи Великой Французской революции, старается, в стиле гегелевской философии истории, «схватить дух» именно этой эпохи, и именно этот дух будет, по мнению Виндельбанда, той единичной сущностью, которая схватывается посредством исторического описания. Если попытаться экстраполировать этот метод в будущее науки, то предельной целью для такого метода было бы, пожалуй, нечто подобное мистическому созерцанию мирового целого, но сами неокантианцы таких целей не ставили. Возможно, не без умысла Виндельбанд использовал название, которое на слух вполне может восприниматься как идеографический метод — метод созерцания и описания идей. В таком названии содержится явная отсылка к Платону, которого все неокантианцы высоко чтили как предтечу кантовского трансцендентализма. Идеи Платона вполне можно назвать «единичными сущностями», главное отличие их трактовки неокантианцами от платоновской заключается в том, что они отрицали независимое существование идей.

Кроме того, история нуждается, с точки зрения баденцев, в некоторых объективных критериях для осуществления отбора существенных черт, событий действительности при создании исторического её описания. В конце XIX века и в XX веке было очень влиятельным учение о неискоренимой субъективности, «партийности» всякой истории. Но партийность может быть разной. Историк может либо произвольно и некритически устанавливать, что является значимым, а что нет, либо искренне стремиться к установлению объективно значимых событий, пусть даже полной объективности при этом достичь и невозможно. Только второй путь ведёт, по мнению баденцев, к подлинной историчности, и для него необходимо предположение некоторых объективных, объективно значимых критериев, будь то ценности в смысле Лотце или идеи в платоновском смысле. Так же, как в теоретической философии трансцендентализма предмет опыта конституируется в трансцендентальном предметном синтезе в форме некоторой априорной категории чистого рассудка, у баденцев историческое событие конституируется только в отношении к некоторой трансцендентальной ценности. По аналогии с «предметным синтезом» в «Критике чистого разума» Канта, можно такое конституирование исторического назвать «событийным синтезом». До того, как событие соотнесено с какой-либо ценностью, его нельзя рассматривать как собственно историческое событие, в лучшем случае можно говорить о «происшествии». Здесь применима терминология М. Хайдеггера, который, хотя и в несколько другом, онтологическом, смысле, говорил о различии Ereignis (события), и Geschehen (происшествия). Geschehen — это случай, происшествие, он может быть записан в хрониках или летописях, но он может стать историческим событием лишь тогда, когда историк сделает это происшествие частью исторического описания, соотнеся его с некоторой значимой для него ценностью.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >