«Перспективизм» Ницше

В качестве «путеводной нити» по философии Ницше я избрал уже упомянутый мною принцип перспективизма. Этот принцип действительно помогает понять установку Ницше в главных проблемных областях его философствования. Можно выделить перспективизм в теологии и в отношении к Богу, перспективизм в этике, перспективизм в учении о власти и т.д. И также мы будем опираться на вышеперечисленные три превращения духа, потому что в каждой из областей перспективизм будет заключаться, в основном, в том, что есть три возможные точки зрения, три этапа в решении каждой проблемы.

Начнём с перспективизма в теологии. По-моему, Ницше гораздо более религиозен, во-первых, чем о нём думают, и во-вторых, возможно, даже чем он сам о себе думал. Это довольно распространённый феномен, когда самооценка философа не совпадает с действительным смыслом его философии. Ницше шокировал современников, открыто провозгласив смерть Бога. Не будем забывать, что в XIX веке в Европе и в Америке, несмотря на сто лет Просвещения, подавляющее большинство человечества было религиозным.

Возможно, для многих эта религиозность сводилась к еженедельному обряду воскресного посещения церкви, и тем не менее, когда Ницше объявил: «Бог умер. Это мы убили его», — философа тут же заклеймили как атеиста или же как демонического противника веры. Мне кажется, ощущение «смерти Бога» — результат мучившей Ницше необычайно острой духовной потребности, сродни той, которая вела Льва Толстого в его духовных исканиях. Следующее признание Толстого в «Исповеди», возможно, довольно близко выражает то, что переживал Ницше: «И опять этот отдельный от мира, от меня Бог, как льдина, таял, таял на моих глазах, и опять ничего не оставалось, и опять иссыхал источник жизни, я приходил в отчаяние и чувствовал, что мне нечего сделать другого, как убить себя. И, что было хуже всего, я чувствовал, что и этого я не могу сделать»[1].

Действительно, судя по некоторым фрагментам, можно сделать вывод, что Ницше отрицает Бога. Например, приведённая выше фраза о стадии ребёнка: «Нет больше Бога надо мной». Но здесь не говорится, что нет Бога вообще. Остаётся ещё много вариантов, например, «есть Бог во мне». И если внимательно прочитать те места, где Ницше говорит о Боге, то становится ясно, что Ницше Бога не отрицал. И это является, возможно, одной из главных тайн философии Ницше, которую он, на мой взгляд, стремился тщательно замаскировать. Не потому, что он чего-то боялся — нет, просто то же, что он говорил об истине как женщине, можно применить и к философии, она тоже женщина, и в ней тоже не всё должно быть явно, не всё на виду. Есть что-то, что должно оставаться полускрытым, таинственным и влекущим, а что-то и совсем скрытым. Учение о Боге, мне кажется, принадлежит как раз к такому таинственному, скрытому учению Ницше. Приведу пример: «Либо мы умрём от этой религии, либо религия умрёт от нас. Я верю в древнегерманские слова: “все боги должны умереть”». Это написано в 1872 году — по видимости, действительно, антирелигиозное, даже безбожное заявление. Но контекстуально акцент здесь делается не на Боге, а на религии: убивает не Бог, а религия. И либо религия убьёт нас, либо мы разрушим религию. Ещё более явно это чёткое различение религии и Бога проявляется в другом месте, где Ницше говорит: «Каждая церковь — это камень на могиле Распятого». Точно известно, что Ницше читал Достоевского, и вполне вероятно, что и «Братьев Карамазовых» также, где Достоевский прекрасно показал в образе Великого Инквизитора, что христианская церковь совершенно не заинтересована в воскресении и во втором пришествии Спасителя. Поэтому в отношении церкви и церковной религиозности Ницше беспощаден: церковь и религия в старом виде должны быть уничтожены. Религия противожизненна, она убивает и, что ещё хуже, она ослабляет человеческий род, портит его, способствует его вырождению. Особенно беспощаден Ницше по отношению к жрецам, которые являются врагами жизни и должны быть уничтожены. А вот в отношении к Богу всё сложнее. Да, «мы убили Бога» — но эта фраза звучит без триумфа, это не вопль торжествующего победителя, скорее, эти слова проникнуты глубокой болью. Скорее, здесь Ницше с болью разделяет ответственность за поступок, который не он совершил. Он просто констатирует, что мы — маленькие люди современности — убили Бога. Кого он приводит в пример — скажем, Лютера, который начал убивать Бога, когда отказался от исповеди. Он заявил: «Мои грехи — это дело моё и Бога». Может быть, Лютер и был искренним в этих словах, но впоследствии мелкие люди свели дело к тому, что Бог был устранён как свидетель, который «слишком много знал». На первый взгляд, это противоречие — не принимать жречества и при этом осуждать Лютера за то, что он исключил таинство исповеди. Ведь в христианстве исповедь осуществляется священником. Но на самом деле исповедь как духовная практика гораздо древнее христианства. В буддийских общинах уже в самые ранние времена практиковалась публичная исповедь монаха перед сангхой, общиной. Кстати, подобная процедура практиковалась и в христианских монастырях между схимниками. В начале XX века Св. Иоанн Кронштадтский ввёл общую публичную исповедь, когда во время литургии все присутствующие хором исповедовались в своих грехах — не столько священнику, сколько друг другу. В христианстве в определённый момент его истории исповедь была превращена в инструмент власти жрецов над простыми верующими — только этого Ницше не приемлет, но против самого действа исповеди он ничего не говорит. Многие произведения Ницше, и прежде всего «Так говорил Заратустра», содержат в себе элементы исповедного характера.

Можно привести и другой фрагмент, характеризующий сложные, противоречивые отношения Ницше с Богом. «Вы называете это саморазложением Бога. Но это лишь его шелушение. Он сбрасывает свою моральную кожу. И вскоре вам предстоит увидеть его снова по ту сторону добра и зла». Подобное изречение вряд ли можно ожидать услышать от воинствующего атеиста или демонического нигилиста. Скорее, это ближе по духу к «Гласу вопиющего в пустыне» Иоанна Крестителя: «Приготовьте пути Господу!» Не только здесь, но и во многих других местах Ницше предсказывает приход некой новой эпохи, в которой Бог, или, скорее, боги, явятся в каком-то совершенно новом качестве. Это будет не то, что мы привыкли понимать под «Богом», он будет по ту сторону добра и зла, сострадания и жестокости, но всё же это будет новое явление Божественного.

Я могу привести схожий пример такого духовно-исторического предвидения, или, скорее, предвосхищения «событий бытийной истории человечества» (как позже назовёт это Хайдеггер), — пример Гёльдерлина. Ещё раньше Ницше, в 20 - 30-х годах XIX века, Гёльдерлин написал в одной из своих поэм:

«Я ждал восход, я видел, как он наступает,

И то, что видел я, Священное,

Пускай в моём пребудет слове».

То есть, ощущение некого нового восхода, новой духовной эры, было «разлито в воздухе», и самые чуткие духи могли его уловить. Это было ощущение неизбежного конца эпохи «маленьких людей», эпохи бездуховности, или, скорее, формальной духовности, и, как следствие, эпохи вырождения. Как и Гёльдерлин, Ницше считал своих современников «маленькими», «последними людьми». В «Так говорил Заратустра» он называет их «подмигивающими», или «моргающими». Такой человек, что бы он ни делал, является живой пародией на великих людей прошлого. Эти маленькие люди не могут долго владеть миром, по мнению Ницше, потому что сама природа — женщина, она любит сильных. И мир маленьких людей будет просто сметён. А на очищенное пространство земли вернутся герои, люди великого духа, способные на равных разговаривать с богами. И вот к ним- то, к героям и аристократам духа, вернётся Божественное, тот самый «Бог по ту сторону добра и зла».

Так можно прийти к поразительному выводу, который, по-моему, никто так и не сформулировал, настолько он звучит парадоксально: Ницше можно назвать «пророком новой религии» или, по крайней мере, новой веры, если религию и веру всё-таки различать, как многие делают. Религия всегда предполагает некоторый институт, некоторую церковь, вера не предполагает их. Вера предполагает дела. В «Так говорил Заратустра» Ницше эту связь признаёт. Правда, первична у него не вера, первичны дела, но вера и дела неразрывно взаимосвязаны. Эта вера будущего будет верой дел, верой творчества и творцов, которые верят в себя и в Бога — Творца, как и они.

В работе «Антихрист» у Ницше содержится ещё одна очень глубокая мысль — мне кажется, она даже исторически обоснована. Когда он рассматривает историю иудаизма, используя Ветхий Завет в качестве исторического источника, что вполне правомерно, он рассматривает древний иудаизм как нормальную «религию договора», «завета». Такая форма религии обычна для древнего мира, когда народ заключает с Богом договор, в котором указаны обязанности сторон: мы тебе жертвы, а ты нам — всё то, что от нас не зависит, но от чего зависит наша жизнь. Для древнего народа это, прежде всего, три вещи: дети мужского пола, будущие воины; плодородие земель; военную удачу и победу в бою. За это отвечает племенной, городской или иной «свой» Бог. В это время иудеи были нормальным народом, который посредством Бога утверждал свою волю к власти, боролся за власть. А борьба за власть, по Ницше, — это нормальная форма существования народа и человека. Падение евреев началось с падения жрецов. А падение жрецов началось в тот момент, когда жрецы стали использовать Бога как инструмент своей власти над собственным народом. До этого падения цари и жрецы были, как правило, в одном лице либо неразрывно связаны между собой. Как в Греции басилевс, как в Египте фараон изначально был первосвященником, так было и у иудеев. Когда наступал сложный для народа период, когда Бог переставал посылать свои дары, предусмотренные по договору, нормальный здоровый народ предъявлял претензии своим жрецам и правителям, которые плохо выполняют свою роль связующего звена между народом и Богом. У иудеев такой сложный период наступил, по Ницше, во время вавилонского пленения. Тогда иудейские жрецы решили сохранить преимущества власти, но избежать ответственности, более того, сделать её навсегда невозможной. В этот момент они стали создавать как инструмент своей власти образ Единого Бога, бесконечно совершенного и всесильного, но при этом жестокого и мстительного. Жестокость и мстительность сами по себе для Ницше ещё не являются недостатками. Неправильно то, что Бога превратили в Абсолют, отчего его требования к человеку стали в принципе невыполнимыми. В древний период требования Бога были вполне понятны и выполнимы: приноси жертвы Храму, плати десятину, соблюдай немногие простые заповеди — и твоя совесть чиста. Когда появляется абсолютное требование, совесть человека становится нечистой, и эта нечистая совесть становится инструментом власти жрецов. Человек с нечистой совестью — лёгкая добыча, он попадает в полную зависимость от жрецов, которые могут произвольно усиливать или ослаблять эти муки. С этого «падения жрецов» начинается трагедия еврейского народа, заражаемого ядом, называемым Ницше «иудаин». Впоследствии этим ядом заражаются другие народы, воспринявшие от иудеев монотеизм. В христианство этот иудаин переходит через апостола Петра — потому что ни у самого Христа, ни у апостола Павла его не было. И затем в Европе этот элемент подчиняет себе всю жизнь европейского человечества. Это проявляется в том, что нечистая совесть, угрызения и самокопание становятся нормой и поощряются, а их отсутствие вызывает подозрение и осуждается. Это губительно для всего высокого и благородного в человеке, поэтому христианская церковь и религия в том виде, в каком они сложились исторически, осуждены самой жизнью на уничтожение.

Но учение самого Христа Ницше, мне кажется, вполне разделяет. Правда, он излагает это учение в «Антихристе» в несколько ироническом стиле, но ирония — это характерная черта всего философствования Ницше третьего периода. Это не выражение неуважения, это просто выражение свободы по отношению ко всем прошлым ценностям, которые ты не сам установил. Так вот, в «Антихристе» сущность учения Христа излагается вполне положительно, даже созвучно духу самого Ницше. «Благая весть» Евангелия заключалась для Ницше в том, что нет первородного греха. Первородный грех — это как раз выдумка жрецов для порождения у верующих чувства нечистой совести. Поэтому нет необходимости в жрецах для спасения. Действительно, в Евангелии есть места, которые можно истолковать подобным образом. «Царствие Божие силою берётся», или «Царствие Божие внутри вас», или «Будьте совершенны, как Отец ваш небесный», то есть как Бог, и значит, человеку ничто не мешает стать совершенным, никакой первородный грех. Но эта благая весть, по Ницше, была не принята, и в этом трагедия Христа. Как он пишет, «был только один христианин, и он умер на кресте»[2], то есть единственным «христианином» был сам Христос. Уже его ученики его не поняли, они внесли и в Евангелие, и в последующую христианскую литературу такие элементы мстительности, рабского сознания, которые Благую Весть полностью извратили, превратили её в «дурную весть». Примеры, которые сам Ницше приводит из Евангелия в подтверждение этой мысли, мне кажутся неподходящими для этой цели. Скорее, здесь можно вспомнить знаменитое учение Тертуллиана о том, что святым будет даровано видеть мучения грешников в аду, дабы их блаженство было более полным. Некоторые считают это частным мнением Тертуллиана, однако, в «Сумме теологии» Фомы Аквинского, главного учителя католической церкви, этот вопрос, хотя и с оговорками, решается в подобном ключе (Вопрос 94, статья 1): «Ни в чём не будет отказано блаженным из того, что относится к совершенству их блаженства. Но всё познаётся в большей степени в сравнении со своей противоположностью, поскольку, когда противоположности помещаются рядом друг с другом, они становятся более явными. Вот почему, чтобы блаженство святых было им более приятно, и чтобы они воздавали более обильные хвалы Богу за него, им будет позволено видеть во всех подробностях страдания проклятых». Ницше не приемлет такие и подобные учения христианства, но не потому, что у него более строгое или чистое понятие о благе как моральной ценности. Для Ницше «добро» и «зло» уже не имеют характер чисто моральных категорий. Добро и зло для него есть в том числе, или даже прежде всего, категории эстетические. В русском языке также часто эстетические термины используются для выражения моральной оценки: «безобразный поступок», «неприглядное поведение» и т.д. Христианство для Ницше просто «неприглядно».

Таков вкратце перспективизм Ницше в отношении Бога, религии и церкви. Теперь перейдём к рассмотрению перспективизма в отношении к познанию и истине. Здесь уже можно выделить три понимания истины в соответствии с тремя превращениями духа. Перспективизм, то есть невозможность объективной истины, является общим знаменателем для всех трёх ступеней в понимании истины. «Объективная» истина в старом смысле невозможна. Но статус этой «перспективной» истины очень различается в зависимости от ступени. Сопоставление различных пониманий истины у Ницше с тремя превращениями духа — это метод, при помощи которого я попытался упорядочить и примирить различные, на первый взгляд противоречивые высказывания об истине, разбросанные в разных местах в его работах. Данное сопоставление носит характер гипотезы, и конечно, возможны и другие варианты такого сопоставления.

Я думаю, представление об «объективной» истине в классическом смысле Ницше отнёс бы к человеку, не испытавшему ещё ни одного духовного превращения — человеку, символизируемому ослом.

Первому превращению, верблюду, соответствует истина авторитета, истина сильной воли, навязываемая ею для обеспечения её господства. Верблюд же — это тот, кто принимает истины, установленные до него сильными людьми. Он уже не принимает их как «объективные», объективность постепенно теряет для него значение — он принимает истины ради тех своих кумиров и образцов для подражания, которые эти истины произвели или, по крайней мере, скрепили своей подписью. К этому пониманию относится, например, такое высказывание о ценностях: существующие ценности есть память и дань уважения тем решениям, которые были приняты нашими предками. А поскольку всё познание основывается на ценностях, то и весь наш мир — это след, или осадок мышления прошлых поколений. Иными словами, то, что наши великие предки установили как ценность, мы принимаем как объект, как данность. Это дань уважения нашим предкам, уважения к их наследию — на стадии верблюда это нормально. Но только на этой стадии.

Второму превращению духа, стадии льва, мне кажется, соответствует такое определение: «Истина есть род заблуждения, без которого ограниченный род человеческих существ не мог бы существовать». Здесь мы видим, что из понятия истины устраняется всякий объективный элемент. То есть, человек уже не может опираться ни на что вовне — ни на волю другого сильного человека, ни на прошлое, и тем более ни на какую

«объективность». Человек понимает, что он сам должен установить те и такие истины, которые помогут ему выжить, и сознаёт, что все прошлые истины также были лишь средством для выживания их создателей. Когда условия выживания законодателей прошлого не совпадают с условиями моего выживания, я имею право, более того, обязан ниспровергнуть истины прошлого и установить свои собственные.

Переход к третьей ступени в понимании истины осуществляется в момент осознания: «Жизнь — это не аргумент». На стадии ребёнка истина — это опасная для жизни игра. С этим пониманием истины у Ницше я сопоставляю следующий уже цитировавшийся фрагмент: «Мы проводим эксперимент над истиной! Возможно, человечество от этого погибнет! В добрый час!» Правда, выше мы сказали, что отличие третьей стадии как раз состоит в переходе от разрушения к созиданию. Но на самом деле здесь нет противоречия. Если вдуматься, то цель этого «эксперимента» как раз и заключается в том, чтобы очертить границы, за которыми истина становится разрушительной, и чтобы за эти границы уже никто потом не переходил. Мне кажется, это можно сопоставить с испытанием самолёта на прочность: при испытаниях самолётов, особенно военных, лётчику иногда ставили задачу разрушить самолёт — довести перегрузки до такой степени, чтобы произошло разрушение конструкций в воздухе. Цель — установить предельно допустимые нагрузки для конструкции самолёта, и эта цель не разрушительная, наоборот, она служит безопасности всех будущих полётов. Мне кажется, подобную задачу ставит Ницше в отношении истины: нужно установить, до каких пределов истина выносима для человека. Если сравнивать самолёт в этом образе с человеческой психикой, то, может быть, Ницше довёл таким образом свою психику до саморазрушения и показал, за какие пределы в познании переступать небезопасно.

В чём же состоит опасность истины? На этой третьей стадии истина, и знание вообще — это энергия. Тогда человек, познающий субъект — это проводник энергии. Каждый проводник рассчитан на определённую силу тока, и если эта сила тока превышена, то он расплавляется. Так и каждый человек «рассчитан» на определённую степень интенсивности познания. Он от рождения обладает определённой выносливостью, психологической, психической, а может быть, и духовной, и когда степень интенсивности познания достигает некоторого предела, может наступить саморазрушение. Этот предел индивидуален у каждого человека, он также может меняться со временем и у отдельного человека, и у человечества в целом. Но он существует, и очень важно представлять себе, где он может проходить в каждом случае.

Итак, мы рассмотрели перспективизм Ницше в отношении истины, теперь перейдём к рассмотрению его перспективизма в отношении к власти. Здесь у Ницше тоже можно выделить три уровня в соответствии с тремя «превращениями духа». Каждому из них соответствует свой уровень напряжения (хочется вспомнить стоическое понятие tonos) энергии жизни. Может быть, такое деление и условно, но мне оно помогает навести порядок в противоречивых на первый взгляд высказываниях Ницше.

Первому «превращению», то есть уровню верблюда, можно сопоставить такое положение Ницше: «Всё живое есть нечто повинующееся»23. То есть, воля к власти на этом этапе — это начало, которое правит изнутри всех вещей, и поэтому все вещи являются средством для самоутверждающейся воли к власти. Это, кстати, очень близко «миру как воле» Шопенгауэра, где мировая воля правит изнутри всех субъектов и производит все объективации.

Стадию льва в отношении к власти можно проиллюстрировать следующим высказыванием: «Тому повелевают, кто не может повиноваться самому себе»24. Такое понимание власти напоминает мне определение рабства у Аристотеля как свойства природы человека. По Аристотелю, рабом объективно, по природе является тот, кто не способен владеть собой. Тем же, кто не способен владеть собой, кто-то ведь должен владеть. Потому что, если человек собой не владеет, он сам себе вредит. Он становится рабом страстей, окружения, обстоятельств, случая и т.д. То есть, на этом втором этапе власть понимается как свобода: человек должен стать самодостаточным, он должен овладеть собой и таким образом обрести свободу. Это не власть над кем-то, но исключительно над самим собой. Человек может — и должен на этой стадии — быть абсолютно одиноким, как лев пустыни, и при этом обладать полнотой такой власти.

Третье «превращение», младенца, в отношении к власти можно проиллюстрировать следующими словами Ницше: «Повелевать труднее, чем повиноваться»25. Власть на этом этапе рассматривается как жертва, причём жертва на грани жизни и смерти — жертва со стороны властителя. В чём опасность власти для господина? Совсем не в том, что рабы могут восстать. Для господина это не опасность, так как господин потому и является господином, что он готов бороться за власть, более того, постоянно за неё сражается. Опасность всё же есть, и она имеет два аспекта. Во-первых, господин берёт ответственность за раба и тем самым он берёт на себя

  • 23 Ницше Ф. Сочинения в 2 томах. Т.2. М., 1996. С.82.
  • 24 Там же.
  • 25 Там же.

часть его низости, часть его рабской природы. Он берёт на себя часть его неблагодарности, его ressentiment.

По Ницше, ressentiment — это основное свойство рабской психологии и морали. Оно означает «обиду», преимущественно затаённую, «злобную мстительность», и т.д. Это слово происходит от латинского sentire — чувствовать и старофранцузского ressentir — глубоко и эмоционально переживать, чувствовать. Если ге- в этом слове интерпретировать как обозначение повторяющегося действия, получим подходящую формулу для определения рабской природы у Ницше: раб не способен на цельное, нераздвоенное действие. Согласно русской поговорке, раб всегда «машет кулаками после драки». Иными словами, такой человек всегда чувствует неудовлетворённость и ущербность от того, что он сделал не всё, что мог, или не так, как надо было. Эта неудовлетворённость есть следствие того, что раб всегда раздвоен между тем, что есть, и тем, что должно быть. Эта двойственность должного и сущего вносит раздвоенность в душу раба и из-за этого он не способен на цельное, самозабвенное действие. Отличие свободного человека, господина, в том, что у него нет этой раздвоенности: что он хочет, то он и должен, и наоборот, что он должен, того и хочет. Поэтому в каждом действии он делает всё, что возможно, и даже если это ему не удаётся, он может лишь досадовать на самого себя, принимая полную ответственность за свои поступки. Поэтому у него не возникает ни обиды, ни сожаления, ни мстительности. Мстительность раба есть оборотная сторона ressentiment как «повторного чувствования». Раб не имеет ни воли, ни мужества, чтобы выразить в полноте действия свои чувства — как ненависть, так и любовь (если раб на неё вообще способен). Поэтому его чувства, не нашедшие выражения вовне, обречены на призрачное, почти бесконечное существование в спёртом пространстве его души. Не находя выхода, эти чувства всё больше мучают его, а рабу свойственно во всех своих мучениях обвинять кого угодно, только не себя: «Если мне плохо, то кто-то же должен быть в этом виноват». Поэтому раб всегда затаённо мстителен — в отношении тех, кто его любит и делает ему добро даже более, чем в отношении врагов.

Есть ещё одна русская поговорка, с которой Ницше, на мой взгляд, согласился бы: «С кем поведёшься, от того и наберёшься». Свойство рабской души, её ressentiment, является, по Ницше, заразным, или же ядом, который способен отравить самую возвышенную душу, если она будет много общаться с рабами. Глава «О тарантулах» в «Так говорил Заратустра», описывающая, на мой взгляд, подобное заражение, носит, возможно, автобиографический характер.

Ещё одним отличительным признаком господина является то, что он ищет более сильного и более достойного, чем он сам, чтобы, служа ему, приобщиться его величию. Свободные люди, господа, таким образом, естественно выстраиваются в иерархию, где каждый свободно подчиняется вышестоящим, сознавая их превосходство. Возможно, образцом таких отношений для Ницше была ранняя рыцарская мораль, запечатлённая в легендарных образах рыцарей Круглого стола, объединившихся вокруг короля Артура. Раб, наоборот, подчиняется кому-то не потому, что он видит его превосходство: он никогда не признает, что господин лучше его. Наоборот, раб верит, что это только случай сделал господина господином, что, если бы ситуация сложилась иначе, он был бы господином, а господин — рабом: такова отличительная черта рабской психологии.

Вторая опасность, ещё более глубокая и внутренняя опасность власти, заключается в том, что господин должен соответствовать своим велениям. Здесь всегда есть риск падения — не только в силу общения с рабами, но и просто из-за слабости, сомнения, снисхождения к самому себе. По мнению Ницше, вся европейская аристократия, но в особенности французская, стала жертвой этой второй опасности. Они не выдержали искушения властью, и у них власть из жертвы, смертельно опасной ответственности превращается в средство — средство порабощения и, в конце концов, средство удовлетворения своих страстей. «Жертва» здесь, конечно, не имеет значения «самоотверженного служения обществу». Объяснение этой жертвы Ницше даёт в главе «О самопреодолении» в «Так говорил Заратустра»:

«Но где бы ни находил я живое, везде слышал я и речь о послушании. Всё живое есть нечто повинующееся.

И вот второе: тому повелевают, кто не может повиноваться самому себе. Таково свойство всего живого.

Но вот третье, что я слышал: повелевать труднее, чем повиноваться. И не потому только, что повелевающий несёт бремя всех повинующихся и что легко может это бремя раздавить его.

Попыткой и дерзновением казалось мне всякое повелевание, и, повелевая, живущий всегда рискует самим собою.

И даже когда он повелевает самому себе — он должен ещё искупить своё повеление. Своего собственного закона должен он стать судьёй, и мстителем, и жертвой»[3].

Если для господина порабощение становится самоцелью, то он становится зависимым от своих рабов, тем самым приобщаясь рабской природе. У власти не остаётся иного наполнения, кроме отношения к рабам. Следовательно, человек теряет самодостаточность. Истинный господин, по Ницше, должен быть совершенно самодостаточным, не зависеть от того, есть у него рабы или нет — в любом случае всегда оставаться господином. А когда порабощение становится самоцелью власти, эта самодостаточность, эта свобода теряются, и это означает «падение» господ.

Теперь поговорим об отношении к женщине в произведениях Ницше. Когда затрагивают этот вопрос, обычно муссируют знаменитое место из «Так говорил Заратустра»: «Ты идёшь к женщинам? Не забудь плётку!»[4] Но читайте внимательно контекст — это не слова Заратустры, эти слова произносит дряхлая старуха со своей старушечьей мудростью. В «Заратустре» множество героев, которые излагают мысли, с которыми сам Ницше не согласен. Там есть калека, прокажённый, мудрец, повествующий о хорошем сне как последней цели, и т.д. — но это не точка зрения самого Ницше, скорее, это те взгляды, с которыми Ницше борется, которые он обнаруживает вокруг себя, но с которыми он не согласен. Точка зрения самого Заратустры — и, по-видимому, Ницше, — на брак совершенно другая. Отношение к женщине для мужчины — это смертельно опасная игра, в которой мужчина в конечном счёте должен погибнуть, чтобы из него родился сверхчеловек. Женщина выступает по отношению к мужчине как жизнь, как истина, в которой мужчина должен полностью раствориться, чтобы родилась новая, более совершенная жизнь.

Первое и главное требование к свободному человеку, предъявляемое уже на стадии верблюда, — избавиться от похоти в отношении к женщине. С похотью Ницше борется во всех её проявлениях, и, возможно, для него это самая болезненно-отвратительная черта рабской природы. «Я люблю лес. В городах трудно жить: там слишком много похотливых людей». Но похоть и чувственная любовь — совсем не одно и то же. Они различаются так же, как рабская и свободная мораль. Чувства и мысли раба нечисты, потому что он боится отвечать за них, он скрывает их, нередко и от самого себя, под бесконечными личинами, и в спёртом воздухе его воображения они порождают чудовищ. Чувственность свободного человека совершенно лишена похоти. «Разве я советую вам убивать свои чувства? Я советую вам невинность чувств»[5].

Как пример такого невинного и целомудренного, без ханжества, отношения к женщине, Ницше приводит в «Антихристе» некоторые положения из древних индийских «Законов Ману». «Я не знаю ни одной книги, где о женщине сказано бы было так много нежных и благожелательных вещей, как в книге законов Ману; эти старые седобородые святые обладают таким искусством вежливости по отношению к женщинам, как, может быть, никто другой. “Уста женщины, — говорится в одном месте, — грудь девушки, молитва ребёнка, дым жертвы всегда чисты”. В другом месте: “нет ничего более чистого, чем свет солнца, тень коровы, воздух, вода, огонь и дыхание девушки”. Далее следует, быть может, святая ложь: “все отверстия тела выше пупка — чисты, все ниже лежащие — нечисты; только у девушки всё тело чисто”»29. В подтверждение такой оценки Ницше можно привести другие места из древних индийских текстов, например, Упанишад, где совокупление с женщиной понимается как символическое жертвоприношение.

Залогом невинности чувственности является, по Ницше, готовность и даже желание погибнуть в любви — именно то, на что не способна рабская душа, напротив, это самая характерная черта свободного духа. «Где есть невинность? Там, где есть воля к зачатию. И кто хочет созидать дальше себя, у того для меня самая чистая воля. // Где есть красота? Там, где я должен хотеть всею волею; где хочу я любить и погибнуть, чтобы образ не остался только образом. // Любить и погибнуть — это согласуется от вечности. Хотеть любви — это значит хотеть также смерти. Так говорю я вам, малодушные!»30 И это не только опасность для жизни, которая зачастую следует неотступно за сильной любовью. В более широком смысле это всегда смерть как самопреодоление — умирание старого и рождение нового человека. Там, где человек хочет испытать удовольствие и избежать смерти и рождения, — возникает чувство нечистой совести, ressentiment, из этого чувства религия лепит своё понятие «греха», и человек попадает во власть религии и жрецов, будь то жрецы Бога или мамоны. Но сами по себе отношения с женщиной не являются, по Ницше, ни греховными, ни предосудительными для свободного духа.

  • 29 Там же. С.684.
  • 30 Там же. С.88.

  • [1] Толстой Л.Н. Собрание сочинений в 22 томах. М„ 1983. Т.16. С.151
  • [2] Ницше Ф. Сочинения в 2 томах. Т.2. М„ 1996. С.663.
  • [3] Ницше Ф. Сочинения в 2 томах. Т.2. М., 1996. С.82.
  • [4] Ницше Ф. Сочинения в 2 томах. Т.2. М., 1996. С.48.
  • [5] Ницше Ф. Сочинения в 2 томах. Т.2. М., 1996. С.39.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >