Философия истории Хайдеггера

Подобное деление на рубрики — конечно, некоторое насилие с моей стороны по отношению к хайдеггеровской философии, ради большей доступности и внятности её для вашего восприятия. Хайдеггер вряд ли одобрил бы такую процедуру по отношению к своей философии, но я, как преподаватель, обязан это делать, чтобы «преподать» вам это в более или менее доступной форме. Для этой цели такая рубрика как «философия истории» вполне может быть использована.

Во-первых, что такое «история» и каковы её уровни по Хайдеггеру. Здесь, как и в ранних работах, выделяются «собственный» и «несобственный» уровни. Внешний, несобственный модус понимания и истолкования истории Хайдеггер обозначает немецким Historie, тогда как «собственный» модус он называет Geschichte. «Несобственная» история — это то, что обычно понимается под «историей». История как описание фактов, дат, «событий» в нашем привычном понимании этого слова, или, скорее, происшествий (Geschehen). Historie — это совокупность происшествий, всего того, что случилось, имело место в прошлом. К уровню Historie можно отнести все научные построения историков, реконструкции — то, что Дильтей, как вы помните, называл объяснительным методом в истории, когда создаётся некая гипотеза и исходя из этой гипотезы объясняется ход исторических событий. Например, во французской и немецкой школах эпоху Наполеона объясняли таким образом через идею «героя», великой исторической личности, в связи с чем дискутировалась роль личности в истории. Всё это по Хайдеггеру — Historie, всё это не затрагивает глубинного, определяющего уровня истории. Этот глубинный уровень, который Хайдеггер называет Geschichte, состоит не из «происшествий», хотя этимологически как раз от слова «происшествие» (Geschehen) происходит Geschichte. Но Хайдеггер, совершая здесь некоторое насилие над языком, утверждает, что Geschichte состоит из событий (Ereignis). История как Geschichte — это смысловое измерение, она не состоит из фактов, поэтому её нельзя, например, занести в хронику или в летопись. Поскольку она представляет собой именно смысловое единство, она может быть получена только путём интерпретации. Смысл добывается только путём интерпретации текста, так же история творится и «добывается» только путём истолкования внешней канвы происшествий. События как Geschehen, происшествия, являются материалом для истолкования, «сырым материалом» для истории, но ещё не историей. Подлинная история — Хайдеггер называет её также «бытийная история», Seinsgeschichte, Geschichte des Seyns есть история События, история Ereignis.

И Хайдеггер много сил и внимания посвящает тому, чтобы дать понять (не «объяснить»), в чём заключается смысл события, которое получило название «Европа». «Европа» — не просто географическое название, как «острова Кука», это духовное целое, которое «сбылось» на плане бытийной истории. Это не мешает тому, что у этого события есть начало во времени, а следовательно, должен быть и конец, но само это событие вне времени или над временем. Точнее даже сказать не так, что это событие имеет начало и конец во времени, а так, что начало и конец имеет проекция этого события, Ereignis, на план исторических фактов, Historie. В.В. Бибихин переводит Historie как «историография» — это верная интерпретация в общем, хотя точнее уж тогда было бы говорить «предмет историографии».

Итак, в чём, по Хайдеггеру, смысл «события Европа»? Это может показаться парадоксальным, но смысл события «Европа» заключается не в последнюю очередь в появлении самой историчности. То есть, событие Европы начинается и развёртывается как «история». «История» — это чисто европейское понятие. На Востоке не было и нет «истории». Есть хроники — например, китайские хроники, как говорят, самые древние из тех, что сохранились на земле — но у них нет истории. Почему? По Хайдеггеру, только в Европе бытие развёртывается как историческое; на Востоке бытие, конечно, есть, и оно также может быть предметом истолкования, но историчность не является определяющим переживанием в восточном опыте бытия.

История, как и сама Европа, рождается в Древней Греции. В этом Хайдеггер согласен с Гуссерлем и так же как он считает, что это рождение произошло в умах немногих философов, прежде всего Платона. История вырастает из хроники. В чём же заключается смысл этого события «открытия истории» в Европе? Появляется «зазор», дистанция между «сущим» и «бытием». В немецком языке «сущее» звучит как Seiende — а это слово происходит от корня «быть», sein. Хайдеггер, конечно, эту этимологию активно использует. Если стремиться сохранить отзвуки корней в речи Хайдеггера на русском, то Seiende нужно будет переводить не как «сущее», а как «бы- тийствующее». Тогда скажем, что в момент рождения Европы появляется разрыв между «бытием» и «бытийствующим» — тем, что из бытия развёртывается, в чём проявляется бытие. «Бытийствующее» — это в общем то же, что «вещь» (Ding). Хайдеггер часто использует это слово, для него Ding, «вещь» — это, собственно, всё, что есть. К «вещам» он может отнести даже человека, Бога, Божественное. «Вещь» — это нечто реальное в полном смысле слова. «Бытие» — это то, благодаря чему все вещи являются вещами. Если мы вспомним то, что говорилось выше: из бытия слово черпает ту силу, которой оно, слово, учреждает вещи, «возвещает» их, делает их

«вещами». В греческом языке Хайдеггер тоже находит выражение этой своей идеи в греческом понимании слова как Logos. Интересно, что этимологически это слово является формой того же индоевропейского корня, что и санскритское yoga. Yoga — это «связь», «сопряжение», также и в греческом языке legein — «собирать», на латыни тоже lego — «собираю». Греческое logos Хайдеггер понимает исходя из этого корневого смысла как «то, что собирает» — из бытия и силой бытия «собирает» вещь, то есть учреждает её и приводит к явленности. Так же как в поэтическом прозрении Стефана Георге, в греческом языке он находит подтверждение тому, что вещь обретает бытие только благодаря слову. Не самому слову — слово не своей силой способно это свершить, а благодаря тому, что слово как цветок произрастает из почвы бытия. То есть, бытие — это та почва, из которой сначала произрастает слово и язык, а потом уже это слово, как говорит Хайдеггер, «дарит» бытие сущему и таким образом «учреждает» сущее как сущее.

Итак, когда появляется этот зазор, этот разрыв между бытием и сущим, тогда появляется критерий историчности — критерий того, какие происшествия следует считать «историческими», а какие нет. Этот «зазор» Хайдеггер называет также «онтологическое различие» (Ontologische Differenz), «Просвет» (Erlichtung), «Просвет бытия». У этого просвета много и других функций в философии Хайдеггера, но для понимания истории он важен тем, что даёт критерий, какие события, какие происшествия являются историческими, а какие нет. А именно, «историческими» являются те события, в которых проявляется бытие. События, в которых «берёт слово» бытие, по выражению Хайдеггера. Конечно, первые историки об этом не думали в таких терминах, но так можно объяснить ключевое отличительное свойство исторических событий: эти события с ходом времени не теряют значимость (даже если на время забываются), а наоборот, приобретают всё большую значимость. Их можно сравнить с зёрнами, которые брошены в почву бытия, и они произрастают, и приносят чем дальше, тем больше плодов. Чем дальше, тем большее воздействие на судьбу человечества оказывают такие события. Это свойство как раз таких событий, которые Хайдеггер называет Ereignis, — событий, в которых сбывается бытие.

Если таково отличие Запада, Европы, то как обстоит дело на Востоке? Сам Хайдеггер не занимался специально изучением восточной философии или анализом отличий восточной философии от западной. По-видимому, для Хайдеггера на Востоке просто нет этой двойственности. Это не значит, что там нет ни сущего, ни бытия, но они не противопоставляются, поэтому там не возникает особого измерения историчности. Поэтому на Востоке люди живут и всегда в настоящем, и всегда в вечности. Это не вывод Хайдеггера, но такой вывод я делаю из его философско-исторического анализа.

Теперь рассмотрим подробнее ту поворотную точку, которая знаменовала в Древней Греции начало развёртывания во времени события «Европа». Тем «семенем», из которого произросла Европа как духовный феномен, была, по Хайдеггеру, философия Платона. Или, говоря более привычным нам языком, платоновский идеализм стал тем событием, которое определило судьбу Европы. Что же такого происходит в голове Платона, что определяет всю нашу судьбу? «Нашу» — значит, европейскую, ведь мы, русские, по крайней мере, наполовину европейцы, значит, всё, что Хайдеггер говорит о Европе, нас тоже касается. Этот вопрос Хайдеггер разбирает в статье «Платоновское учение об истине». Если коротко, то Хайдеггер считает, что в философии Платона происходит превращение существа истины: до Платона, у досократиков, истина понималась как «не- сокрытость» — так Хайдеггер интерпретирует «корневое значение» слова aletheia. Правда, это не научная этимология, учёные дают другие варианты. Хайдеггер же интерпретирует это слово как a-letheia, от letha — Лета, река забвения и сокрытия в греческой мифологии, соответственно a-letheia — отсутствие забвения или сокрытости. Это понимание истины стало отражением феноменологического представления об истине как «самоявленно- сти» феноменов. По Хайдеггеру, до Платона у древнегреческих философов истина понималась сходным образом как «несокрытость», как «присутствие при» вещах. В таком понимании истины не было вертикального измерения: человек при вещах, но не над вещами, человек своим внимающим взглядом развёртывает мир, создаёт ту сферу несокрытости, в которой проявляется истина, которая, собственно, сама и есть истина. Истина — это то, что для человека не сокрыто. Для Хайдеггера это и есть последний отзвук дометафизической эпохи, потому что в этом опыте несокрытости человек имел прямой доступ к бытию.

В диалоге Платона «Государство» в знаменитом образе пещеры Хайдеггер усматривает подмену существа истины. Истина из несокрытости превращается в со-ответствие. У Платона, правда, нет ещё термина «соответствие», он появится у Аристотеля, но у Платона есть термин «правильность» с тем же смыслом. Появляются внешние и, в терминах Канта, априорные критерии истинности и ложности. Платон — переходный мыслитель, у него сохраняется ещё и прежнее понимание истины как несокрытости (оно сохраняется ещё даже и у Аристотеля), но при этом появляется и новое. Но в последующие века философией был развит именно этот второй аспект истины как «правильного соответствия», а аспект несокрытости был забыт.

У Платона совмещение этих двух смыслов истины отражено в описании им процесса пайдейи — «образования», которое он определяет как «преображение всей души в целом» (periagoge holes tes psyches). На первом этапе пайдейи, в пещере, для человека является «несокрытым», aletos, то, что он видит на стене пещеры, — тени. Затем он выходит сначала в длинный ход, ведущий из пещеры, при этом его aletos меняется, меняется его «область несокрытости». Потом он выходит наружу, где видит солнце, там он обретает наибольшую несокрытость. Но само это сравнение более несокрытого и менее несокрытого раньше не было возможно, по Хайдеггеру, потому что до Платона то, что не сокрыто, то и было «истиной», не могло быть «более несокрытого» или «менее несокрытого». У Платона же наиболее несокрытым и наиболее правильным является созерцание вне пещеры — созерцание идей, и в конечном счёте идеи Блага. Идея Блага — это высший критерий всякой несокрытости.

Вот в этой подмене Хайдеггер видит начало события Европы. И сущность этого события, в определении Хайдеггера, заключается в «забвении бытия». Историю забвения бытия в Европе Хайдеггер обозначает как «метафизику». Обвиняет ли Хайдеггер Платона? Вовсе нет. Во-первых, он прошёл хорошую феноменологическую школу у Эдмунда Гуссерля, который учил воспринимать всё феноменологически, то есть безоценочно. Во- вторых, «забвение бытия» было не случайно, но отражало глубокую сущность человеческого духа, ведь, по слову Гёльдерлина, «Любит колонию[1] дух и забвение храброе». И в-третьих, хотя история и не знает сослагательного наклонения, это событие в европейской «бытийной истории» произошло бы и без Платона, в философии Платона оно лишь «взяло слово», но не Платон его создатель и виновник. Хайдеггер здесь следует философии истории Гегеля, у которого философ лишь выражает «дух времени», причём на поздней стадии его созревания («сова Минервы вылетает в сумерках»). Гегелевскому «духу времени» у Хайдеггера соответствует «событие бытийной истории» европейского человечества.

Тем не менее, очевидно, что после поворота Хайдеггер в гораздо большей степени симпатизирует досократикам, чем «метафизическим» философам. Это видно уже по тому месту в его работах, которое уделяется досократикам — Гераклиту, Пармениду, Анаксимандру. При этом оценочных суждений он последовательно избегает.

В этом событии «забвения (Vergessen) бытия» берёт начало европейская метафизика. По Хайдеггеру, метафизика — это и есть «сущность Европы», а сущность метафизики есть «забвение бытия». В чём проявляется это забвение? Об этом он по сути говорил уже в «Бытии и времени», в первых параграфах работы, вместо «метафизики» употребляя обозначение «традиционная онтология». Её главный недостаток — то, что «бытие понимается по роду сущего», то есть бытие стало рассматриваться как нечто существующее. Соответственно, хотя «зазор» «онтологического различия» (Ontologische Differenz) не был этим устранён — поскольку он неустраним — но и философы, и религиозные деятели, не говоря уже об обычных людях, ограничились сущим. И если мы вспомним нашу рабочую гипотезу, что «бытие» соответствует у Хайдеггера «Священному», получим, что судьба Европы с самого начала заключалась в утрате непосредственного доступа к Священному (в «недостатке святых имён» — если использовать название одного из маленьких фрагментов Хайдеггера). Соответственно, забвение бытия — история «сокрытия и ухода» Священного.

Как это событие забвения бытия проявляется в европейской философии? Ведь, на первый взгляд, большая часть её истории как раз была посвящена проблемам бытия и Бога? Но здесь, по Хайдеггеру, проявляется некая особенность человеческого мышления: то, что беспокоит и что хотят поэтому нейтрализовать и забыть — об этом-то как раз больше всего и говорят. Или же наоборот: словами стремятся заполнить ту пустоту, которая возникла и распространялась на месте, которое ранее занимало Священное в жизни человека. Люди, которые утратили опыт бытия, стали создавать онтологии. Люди, которые утратили контакт с Богом, стали создавать теологии и монументальные церковные структуры. В этом смысле для Хайдеггера все европейские церкви — и католическая, и протестантские в ещё большей степени — все есть выражение забвения Бога, как средневековая схоластика и новоевропейский рационализм — выражение забвения бытия. Вспоминается Ницше: «Каждая церковь есть камень на могиле Распятого». Но в этом судьба Европы, в этом её сущность и её специфика. Благодаря этому «забвению храброму» и появляется историчность. История — это всегда история забвения, история сокрытия и ухода Бога и богов.

Внутри этого первого события Хайдеггер открывает другие, меньшего масштаба, но также судьбоносные для Европы. Нет ничего невозможного в том, чтобы одно событие заключало в себе другие события. В пространстве, развёрнутом этим начальным для Европы событием забвения бытия, происходит событие Нового времени. Сущность этого события Хайдеггер определяет как победу метода. Здесь как раз он ничего нового не открыл: об этом же писали и Ницше, и неокантианцы — это лежит на поверхности, но иногда именно то, что лежит на поверхности, труднее всего осмыслить. Новое время начинается с того, что Бэкон и Декарт провозгласили методичность в философии, а Галилей и Ньютон триумфально эту методичность применили. Хайдеггер переводит рассмотрение этой особенности Нового времени на план бытийной истории. Он пытается понять смысл этой методичности, смысл победы метода. И в его интерпретации оказывается, что это просто новая ступень более глубокого забвения бытия. Это очередная ступень того же прогрессирующего недуга Европы. Подчиняя всё познание заранее выбранному методу, человек теряет уже доступ не только к бытию, но даже и к сущему как к тому, что присутствует (Anwesenheit). Начиная с Декарта, сущее понимается уже не как присутствующее, но как то, что может быть удостоверено методически, на основе метода, в случае Декарта — аксиоматико-дедуктивного метода. В XIX-XX веках это же событие победы методичности приводит к тому, что человека побеждает техника. Если в древности, в Средние века и даже в Новое время техника была не более чем средством, инструментом для удобства жизни, для обращения с сущим, присутствующим при человеке, то в XIX и XX веках вследствие победы методичности техника становится самодовлеющей силой. Техника ставит человека на службу себе. Более того, техника начинает «потреблять» человека — не просто порабощает и заставляет себе служить, но превращает человека в «расходный материал», необходимый для её нормального функционирования. Прежде всего, это относится к военной технике в её неумолимом «функционировании», но также и к любому машинному производству, выпивающему через «потогонную систему» организации труда все жизненные силы человека. Поскольку человек становится «расходным материалом», производство человека само становится делом техники. Речь у Хайдеггера пока ещё не идёт о биологическом производстве человека, хотя в последние десятилетия техника клонирования вплотную подошла к этому, у него здесь имеется в виду техницизирован- ная культура, образование, политика, социальная сфера. Повсюду методы и технологии вытесняют реальный опыт как не поддающийся удостоверению и формализации. В сфере образования это приводит к тому, что образовательные методики заменяют живое общение учителя и ученика, в политике политтехнологии позволяют властям манипулировать общественным мнением, не заботясь о социальной справедливости и реальных интересах народа и государства.

С другой стороны, техника производит всё большее опустошение сущего. В буквальном смысле «опустошение», то есть вещи становятся «пустыми» — даже и в физическом смысле, всё больше вещей создаются полыми, хотя этот смысл для Хайдеггера вторичен. Главное, что вещи становятся бессмысленными, более того, они становятся неспособными нести какой-либо смысл. Даже в начале Нового времени, когда техника уже возникла, но ещё не победила окончательно, вещи были «сосудами смысла», они имели свою историю, передавались по наследству, как платье бабушки или деревянные башмаки дедушки, хранили память и тепло родителей. Даже ещё в XIX веке какая-нибудь качественная вещь, скажем, английский саквояж или голландский замок с хитрой системой, или швейцарские часы были таковы, что, взяв их в руки, человек чувствовал, что это «вещь», что она сможет служить долго и сохранит в себе часть его жизни, что она войдёт в его историю как равноправный её участник. Техника, именно благодаря методичности производства, которая выразилась в начале XX века в конвейерном, а в конце того же века — в автоматизированном производстве, уже не производит подобных вещей, потому что человек, создатель этой вещи уже не вкладывает в неё частицу тепла своих рук, своей заботы. Настоящая «вещь» уже в момент про-из-водства становится частью истории жизни своего создателя, и благодаря этому обретает способность участвовать и в событиях других историй. Вещи массово произведённые уже в момент их производства лишены истории, они сводятся к голой функции удовлетворения той или иной «потребности». Сейчас мы видим эту же тенденцию в более развитой стадии, чем её видел Хайдеггер. Сегодня всё больше предметов потребления производятся одноразовыми — голые функции удовлетворения потребности, «полуфабрикат мусора». Хайдеггер приводит фрагмент из письма Райнера М. Рильке от 13 ноября 1925 г.: «Ещё для наших дедов “дом”, “колодец”, хорошо знакомая башня и даже их собственная одежда, плащ, были чем- то бесконечно большим, были им роднее, почти всякая вещь служила сосудом, в котором они находили человеческий смысл, — для таких вещей они приберегали своё человеческое отношение. Теперь же из Америки, из-за моря, к нам навязчиво лезут пустые и безразличные вещи, вещи мнимые и ложные, всякие приманки... Дом в американском понимании, американское яблоко и тамошняя лоза — у них нет ничего общего с домом, с плодом, с гроздью винограда, в которых запечатлелись надежды наших предков и их задумчивость»[2]. Сущность техники и вместе с тем сущность Нового времени в Европе можно определить, по Хайдеггеру, как тиражирование пустоты. «Пустота» — не просто бессмысленность, но такая пустота, которая требует постоянного заполнения, бытийная пустота. У о. П. Флоренского есть образ, который по сути говорит о том же. Пьяница может пить рассол специально для того, чтобы возбудить жажду и продолжать пить алкоголь. Также и предметы потребления производятся и потребляются не для того, чтобы удовлетворить реальную потребность, а для того, чтобы возбудить потребность, заставить человека жить только для этой потребности. А в последнее время, когда естественных потребностей для нужд постоянно растущего рынка уже недостаточно, всё больше умов работает над тем, чтобы создать потребности искусственные. Здесь, очевидно, Хайдеггер уже не может воздержаться от оценочности в своих суждениях — в его оценке новоевропейской техники явно звучат критические тона. Но при этом Хайдеггер специально оговаривает, что он не против техники как таковой. Здесь его позицию можно сравнить с позицией одного высокопоставленного буддиста, отношение которого к технике тиражирования потребностей, конечно, тоже было отрицательным. Однако, отвечая на вопрос одного европейца, что же он предлагает сделать с уже произведённой техникой, скажем, с военными кораблями — отдать на переплавку? — буддист ответил: нет, зачем же, если они уже созданы, они уже несут в себе силу человеческой мысли, мощь духа, пусть и превратно выраженную — нужно просто направить всё это на благо, служить жизни и созиданию. На Западе всё большую популярность приобретает движение Zeitgeist[3] [4], направленное против порабощения человека финансовой, идеологической системами, а также и машиной технического производства. Последний аспект вызвал к жизни The Venus Project™. Участники этого проекта развивают идеи, сходные с утопией «Новая Атлантида» Ф. Бэкона, где изображалось, казалось бы, технократическое государство, но в нём вся техника и все достижения человеческого разума были направлены на то, чтобы дать человеку большую свободу для мышления, познания, творческой жизни. То есть, технику вполне можно использовать не для того, чтобы тиражировать и умножать потребности, но чтобы удовлетворять реальные потребности — их не так много, и гораздо меньше, чем все эти недавно созданные потребности искусственные. Все реальные потребности можно свести к свободе от рабства у материи: свобода перемещения (полёта) в пространстве, свобода от болезней и беспомощности, свобода от голода и холода, свобода познания. Занимаясь удовлетворением этих потребностей, техника вполне может стать daseinsgemasig — «соразмерной жизни».

Теперь несколько слов о конце метафизики. По Хайдеггеру, метафизика себя исчерпала и приходит к своему концу. Мне кажется — хотя сам Хайдеггер, конечно, об этом нигде не пишет — что Хайдеггер свою философию считал «со-размерной» как минимум Аристотелю, а иногда создаётся впечатление, что и Платону. Поскольку в философии Платона «событие Европы» начинается, а в философии Хайдеггера оно движется к завершению. С Аристотелем же он явным образом себя сопоставляет — точнее, с его ролью в бытийной истории европейского человечества — в неопубликованной при жизни работе «Beitrage zur Philosophie. Vom Ereignis», где он ведёт речь о так называемом «другом начале». Европейское мышление должно, по Хайдеггеру, «перейти к другому началу», другому началу мышления. В европейской метафизике, начиная с Аристотеля, «началом», отправной точкой мышления было удивление. Удивление можно, по Хайдеггеру, рассматривать как начало всего европейского мышления до конца XIX века: движущей силой этого мышления было удивление перед сущим. Теперь оно должно «вступить» в новое начало. Это новое начало в «Beitrage zur Philosophie» Хайдеггер предварительно обозначает как предчувствие (Er-ahnen). В чём должно выражаться это новое событие, событие конца метафизики и сбывания нового начала? Прежде всего, если говорить о Geschehen, о проекции этого события на план «происшествий», фиксируемых историографией, то здесь Хайдеггер очень осторожен. Он оговаривает, что хронологически конец метафизики может длиться дольше, чем сама метафизика. Но «может» не значит «будет», и мне кажется, Хайдеггер надеялся, что и на плане истории кардинальные перемены не заставят ждать себя очень долго. Такой оговоркой он, на мой взгляд, просто хотел обезопасить себя от роли ложного пророка.

Но что уже происходит в рамках этого события «конца метафизики» на плане бытийной истории? Уже происходит возврат к «памятованию о бытии», или, как он это ещё называет, «бодрствованию к бытию». Но, собственно, вся философия Хайдеггера есть «симптом», «признак» этого нового пробуждения к бытию, вспоминания о бытии. Здесь Хайдеггер избегает всякой конкретики, и поэтому мне приходится следовать методу историко-философского истолкования самого Хайдеггера: «следовать за мыслью автора далее, чем сам автор». Всё же я попытаюсь указать признаки «конца метафизики», которые, как мне кажется, уже налицо — сегодня даже больше, чем во времена Хайдеггера (напоминаю, он умер в 1976 году).

Собственно, конец метафизики — это конец Европы, поскольку метафизика составляла сущность Европы как духовного и смыслового единства. Если начинать с плана «происшествий» (Geschehen), то даже здесь можно видеть немало признаков конца Европы, которые настолько на виду, что неловко о них напоминать. Это огромный приток в Европу иммигрантов — настолько большой, что население Европы уже не является европейским в значительной его части. И основанием для этого является не только расплата за период колониального господства и эксплуатации, но и кризис рождаемости в старых европейских нациях. Это прямое следствие системы безудержного потребления всего, включая самого человека. У европейского человека пропадают и желание, и силы создавать «традиционную» семью, рожать и растить детей. Создающийся вакуум быстро заполняют народы, которые не подверглись столь глубокому воздействию метафизики и техники. Но это всё же лишь внешний план события, который является производным от плана бытийной истории и событий, происходящих на нём. С этими внешними трудностями, возможно, Европа и могла бы справиться, если бы её «конец» не сбылся уже в смысловом измерении.

На плане Ereignis конец Европы выражается в том, что Европа уже не живёт, словами Гуссерля, «в измерении бесконечных задач», которое развёртывается двойственностью бытия и сущего, реального и действительного. Европа, когда она была верна своей сущности, жила идеалами, европеец — всегда идеалист и «посланец идеала на земле». Неотъемлемой частью этого идеала была человечность и великодушие. Самым серьёзным ударом по европейскому идеалу была Вторая мировая война, когда в газовых камерах и крематориях концлагерей сгорели последние остатки человечности и великодушия, которые ещё оставались после Первой мировой, с её газовой атакой при Ипре. Не одни только немцы были «авторами» этих событий. То, что эти события стали возможны, свершилось на плане общечеловеческого мышления, в планетарном масштабе. Подтверждений тому масса — это и Хиросима и Нагасаки, и советские концлагеря, и бесконечные «локальные» войны и конфликты в XX веке. В течение этого века последние следы европейского идеала человека стёрлись до неразличимости, и теперь европеец «в его отношении к бытию» не отличается принципиально от китайца или японца. Поэтому слияние Европы и Америки с Китаем и Индией на плане событий уже свершилось, а на плане происшествий — это всего лишь вопрос времени.

Но этот «конец метафизики» — вместе с тем и её кульминация, окончательное развёртывание заложенных в метафизике интеллектуальных и духовных импульсов. Ведь Платон по большому счёту был космополитом, его идеи содержали в себе мощный импульс к глобализации: это были не идеи какого-то одного народа. Идеи Платона имеют одинаковую силу и одинаковое значение для всех. Так космополитизм стал одной из главных черт европейского духа. И Европа жила до тех пор, пока она не расширилась благодаря техническому покорению сущего на весь мир. Теперь на плане бытийной истории Европа «закончилась», и историография последует за этим событием как, по слову Будды, «след следует за колесом повозки».

  • [1] Имеется в виду оставление дома и поиск новых мест для поселения.
  • [2] Письма из Мюзо. Heidegger М. Wozu Dichter. Gesamtausgabe. 1 Abteilung.Bd.5. Holzwege. Fr.a.M., 1977. S.291.
  • [3] http://www.zeitgeistmovie.com/
  • [4] http://www.thevenusproject.com/
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ