К ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКОЙ ИНТЕРПРЕТАЦИИ КОММУНИКАТИВНЫХ ПРОЦЕССОВ: О ЗНАНИИ В ИНДИВИДУАЛЬНОЙ И В СИСТЕМНОЙ

ПЕРСПЕКТИВАХ[1]

В нашей дискуссии сегодня мы — явно и неявно — исходили из некой бинарной перспективы в нашем рассмотрении социального: перспективы действователя и системы, в которую он включен. Но почему бы не использовать эту оптику применительно к знанию? И действительно, любое высказывание можно анализировать с точки зрения непосредственного обладателя знания, индивидуального сознания, как и с точки зрения социальной системы (скажем, социальной системы науки, образования и т.д.), которая использует и хранит знание, распределяемое на огромное множество сознаний. Знание в первом смысле[2] из его индивидуальной перспективы представлено высказываниями, отвечающим критерию (1) истинности,

(2) обоснованности и (3) убежденности.

Это определение, несмотря на кажущуюся простоту и очевидность (с точки зрения самого высказывающего и высказывания), является исключительно комплексным, если его рассматривать структурно и функционально, то есть исходя из его внешнего контекста и состава. Так, знание (belief) как необходимое дополнение к мотиву (desire) очевидно, выступает одним из двух условий действия[3] и одновременно — условием коммуникации, а значит, является предметом интереса социологии. Истинность в ее функции критерия знания традиционно выступает предметом интереса философии (эпистемологии). Обоснованностью интересуется логика и теории аргументации. Убежденность как критерий знания — очевидно, представляет собой предмет интереса психологии. А то обстоятельство, что знание должно формулироваться как синтаксически правильно сформулированное предложение, требует лингвистического рассмотрения.

Итак, в системной перспективе контекстуальный анализ любого утверждения (выявление условий его возможности) требует анализа языка, психических установок, возможных действий и коммуникаций, в которых оно применено, логической структуры утверждения и, конечно, — и не в последнюю очередь — самого предмета или темы высказывания, выступающего таким образом в роли truth- maker, то есть фактора истинности, и в этом смысле — главного условия возможности знания.

Ситуация еще больше усложнилась, когда некоторые из перечисленных дисциплин вступили в спор друг с другом за эти условия познания как за свою исключительную прерогативу. Скажем, социология в лице ее сильной программы (Эдинбургская школа)[4] посчитала, что традиционная философская проблема истинности должна исследоваться социологически. Ранее безоговорочно принимали, что истинное знание понятно само по себе, поскольку истина и ложность устроены асимметрично. Подразумевалось, что истинность высказывания определяется предметом (в его роли truth-maker) и не требует выяснений социальных условий ее возникновения, в то время как знание ложное должно быть объяснено путем экспликации социальных условий ложных суждений — идеологических, социальных или иных условий, препятствующих достижению истины. Сильная программа в социологии выдвинула тезис о симметричном характере истины, имея в виду то, что и возникновение истинного знания, в свою очередь, должно получить социологическое объяснение. И действительно, истин много (и в перспективе — бесконечно много), но лишь очень немногие из них получают институциональную поддержку, финансирование, публикуются в журналах и встречают критику и одобрение коллег, и в конечном счете подвергаются селекции путем применения указанных «инструментов» отбора.

Итак, очевидно, и простое знание в перспективе того индивида, который осуществляет высказывание, превращается в сложнейшее утверждение с точки зрения его интегрированности в его внешний и внутренний контексты, с точки зрения наблюдателей второго порядка, анализирующих его высказывание с других системных позиций и перспектив. Из такой проблемопостановки вытекают следующие вопросы. Насколько равнозначны эти два модуса знания и насколько они совместимы друг с другом? Как вообще возможно что-то знать, приходить к консенсусу, если всякое (синтаксически идентичное) высказывание обнаруживает разные контексты? Является ли то, что мы признаем знанием в первом случае, таким же знанием, исходя из более «высокой» перспективы наблюдения? То, что одному наблюдателю предстает как обычная вода — жидкая и смачивающая субстанция, в перспективе комплексного и системного наблюдения имеет внутреннюю молекулярную структуру, выражающуюся соответствующей формулой, включено в другие химические соединения и т.д. и т.п. Знание в первой перспективе наблюдения предстает как незнание в другой перспективе, а из противоречия следует все, что угодно, или, говоря словами П. Фейера- бенда, anything goes. Где же тогда локализовано подлинное знание — в индивидуальной или системной перспективе наблюдения? Мы предложим два ответа на этот вопрос и воспроизведем две соответствующие возможности сформулировать начала социальной теории знания.

STS — НОРМАТИВНЫЕ ОГРАНИЧЕНИЯ КОГНИТИВНЫХ ПРОЦЕССОВ[5]

СТС (Science and Technology Studies) комплексное современное направление в исследованиях социологии науки и техники. Одно из его направлений состояло в стремлении совместить означенные выше и принципиально различающиеся представления научного знания, выйти за пределы исключительно однолинейной (научной, предметно-ориентированной или экспертной) его презентации, скоординировать наблюдения ученых, то есть тех, кто это знание создает с когнитивными возможностями и интересами тех, кто этим знанием в конечном итоге пользуется.

Попробуем свести программу STS — очень селективно и произвольно — к ряду утверждений.

Научное знание, с точки зрения разработчиков STS, предстает как непрозрачное для непосвященных, в этом смысле претендует на элитарность, а значит, оказывается дефинитивно недемократичным и вместе с тем притязает на монополию в своих суждениях о соответствующей сфере реальности. Наука-де управляется экспертами, неспособными — публично и доступно — представить свои результаты и цели в распоряжение обывателя, политических институтов и мас- смедиа. Эксперты уклоняются от публичных отчетов[6] в отношении своих достижений и неудач. В этом наука существенно отстает от политики, которая когда-то в прошлом тоже управлялась экспертами, не обязанными представлять публичные отчеты, но демократические институты и требования публичности заставили политиков такого рода отчетность представлять.

Наложение такого рода внешнего контроля требовало отказа от веберовского понимания науки, в частности от положения о том, что «достижение ученого возможно только через специализацию»[7]. Наука должна все-таки выйти из состояния «блестящей изоляции» на некий глобальный уровень и превратиться в так называемую «ангажированную программу». Ученому вовсе не следует воздерживаться от оценочных суждений и страстей, и даже напротив — он должен предстать в дополнительной роли активиста.

Как следствие, приходится отказываться и от корреспондентной теории истины в пользу конвенционализма. Ведь истинность теории, по мнению разработчиков STS, определяется экспертной оценкой. А экспертная оценка, в свою очередь, определяется фактом инклюзии эксперта в замкнутое сообщество экспертов. Объективная истина, конечно, возможна, однако лишь там, где знание потеряло свою актуальность. Подлинная наука — эта сфера дискуссий и контроверз. Однако в условиях такого рода дискуссий именно социальные факторы (мнения экспертов, редколлегий рецензируемых журналов из международных баз научного цитирования, фондирование и гранты) имеют решающее значение в принятии решении

0 — текущей — истинности суждений и теорий[8].

В этой связи существенно меняется и представление о природном, «естественном» характере знания. Знание-де вовсе не должно как-то соответствовать и «следовать» за объектом, доступным разным исследователям универсально в виде их идентичных переживаний (то есть когнитивно и интерсубъективно). Знание, следовательно, не обязательно доказывается и обосновывается на основании универсального и принудительного пути рассуждения (метода), в котором внешний мир дан чувствам исследователей принудительно. Напротив, знание изготавливается в лабораториях в процессе экспериментирования. Но как тогда избежать произвола в формулировании познавательных утверждений? Именно лаборатория, по мнению адептов STS, есть коллективное и в этом смысле — такое же естественное образование, каковым считалась окружающая природа. В каком-то смысле эксперименты и коллективы (лаборатории) даже «природнее» самой окружающей (то есть не включенной в лабораторное экспериментирование) природы. Меняется само отношение полюсов искусственного/есте- ственного. То же, что прежде полагалось «искусственным» (созданное в лабораториях и сконструированное в научных исследованиях), и порождает то, что раньше считалось естественным. Так, лекарства создают болезни, ведь классификации болезней отвечают методам лечения болезней, которые, как следствие, и определяют то, что следует лечить в качестве болезни[9]. Так, климатологические прогнозы в некотором смысле создают погоду, поскольку исключительно благодаря климатологии и в ее рамках генерируется классификация на климатические зоны, что и позволяет затем и в самом мире обнаружить (сконструировать) климатические различия[10].

Означенный выше конфликт между требованием публичных демократических решений и элитарным характером научной экспертизы должен решаться через демократизацию экспертизы, публичный и политический контроль. В связи с этим были описанные интересные случаи участия ВИЧ-пациентов в экспериментах над ними, и в первую очередь в решениях о справедливом (с точки зрения пациентов, то есть самих предметов исследования) распределении лекарств[11], что, конечно, ослабляло научные возможности сравнивать эффективность препаратов по степени их воздействия.

Уже здесь в этой попытке согласования двух наблюдательных перспектив (экспертной и системной, с одной стороны, и индивидуальной, с другой) просматривается идея наложить на когнитивные процессы нормативные ограничения, которые бы служили согласованию этих перспектив (консенсуса). Эта идея нормативных ограничений апеллирует к традиционным средствам достижения консенсуса: прежде всего идеи третейского судьи или суда присяжных, которые, не являясь специалистами (то есть ограничены в их когнитивных возможностях), все-таки способны сопоставить предложенные контроверзы — тезисы экспертов (адвоката и прокурора), и могут нормативно (путем принятия обязательных к исполнению решений) определять истину. В этом смысле и наука не становится здесь исключением: и в науке сложнейшие контроверзы и дилеммы могут быть вынесены на суд обывателей laypersons, презентироваться в популярной форме и разрешаться публично на основе решений внешних по отношении к науке институций.

Перечисленные выше принципы существенно подрывали представление об автономном и обособленном характере научного знания. С одной стороны, в само научное сообщество теперь могли включаться те, кто должен быть исключен как не имеющий должных квалификаций. С другой стороны, и сами «предметы обсуждения» (пациенты в медицинских, биологических и др. исследованиях) в каком-то смысле принимали участие в функции исследователя, что нарушало базовый принцип наблюдения, где наблюдатель и наблюдаемое должны быть разведены в пространстве, а эффекты, вносимые наблюдателем, устранены из картины наблюдения.

Решение совместить такие столь разнонаправленные перспективы наблюдения состояло в создании нормативных основ научной экспертизы, что требовало включать в состав экспертов неученых, с принципиально иными — стабилизирующими научный процесс — мотивациями. Ведь последние в отличие от ученых, ориентированных исключительно на новое, неизвестное, любопытное, опасное (то есть инновации), привносят в науку нормативные установки, предполагающие устранение всего опасного, рискованного, существенно выходящего за пределы привычных ожиданий, норм права, морали и т.д. (Всем известно о бесчисленных запретах на исследования и разработку ГМО, омнипотентных клеток, клонирование и т.д.) Предполагалось, что такого рода «совмещенное» или «усредненное» знание способно демократизироваться и популяризироваться и в конечном счете быть приспособлено к когнитивным возможностям простого обывателя, что, как следствие, нейтрализовало бы парадокс anything goes. Таковая нейтрализация предполагала, что некая «гражданская эпистемология» в функции публичной экспертизы ограничит произвол исследователей-экспертов, для которых не существует нормативных ограничений и anything goes.

  • [1] Статья написана при поддержке фонда РГНФ, проект № 14-03-00811 «Эволюционно-биологические, системно-теоретические и формально-логическиеосновы теории коммуникации».
  • [2] Используем здесь одно из так называемых стандартных определений Родерика Чизолма.
  • [3] Если кто-то желает в театр и знает, где он находится, то знание этих двухусловий (как минимум, с точки зрения так называемой «народной психологии») абсолютно достаточно для объяснения действия — посещения театра.
  • [4] Bloor D. Knowledge and Social Imagery. Chicago, 1991.
  • [5] Наиболее известные представители: С. Сисмондо, Т. Пинч, Г. Коллинз,С. Фуллер, Ч. Троп. Как пример см. компендиум The Handbook of Science andTechnology Studies (Hackett E.J, Amsterdamska O., Lynch M., Wajcman J. (eds). TheHandbook of Science and Technology Studies. MIT Press, 2007).
  • [6] Наука в этом смысле должна включать в себя некую «Нижнюю церковь»(С. Фуллер), задача которой — представлять публичные отчеты своих достижений и рассматривать (и согласовывать) иные наблюдательные перспективы (прежде всего конечных пользователей знания) как валидные и длясамой науки [Sismondo 2007, 18].
  • [7] Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. С. 707—735.
  • [8] Тезис Г. Коллинза состоял в том, что принадлежность к сообществу экспертов значит в для решения научных контроверз гораздо больше, чем научный метод (Collins Н.М. Changing Order: Replication and Induction in Scientific Practice. London, 1985).
  • [9] Ожирение не считалось патологическим состоянием, пока не возниклиметоды борьбы с ожирением. Другие примеры см. Fishman J. ManufacturingDesire: The Commodification of Female Sexual Dysfunction // Social Studies ofScience. 2004. № 34. P. 187-218.
  • [10] Miller C. Climate Science and the Making of Global Political Order // SheilaJasanoff (ed.). States of Knowledge: The Co-production of Science and SocialOrder. London: Routledge, 2004.
  • [11] Epstein S. Impure Science: AIDS, Activism, and the Politics of Knowledge.Berkeley: University of California Press, 1996.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >