Альтернатива интеркультурализма?

Каковы могут быть границы универсальной гражданской идентичности, центрирующей межкультурную коммуникацию? Какие основания социальной коммуникации должны стать основополагающими, если принять в качестве исходной установки групповую логику, но не сводить ее к самоопределению в рамках фольклорных культур? Опираясь на нормативную рамку системной теории можно принять за эталон коммуникацию самодифференцировавшихся социальных систем, предсказуемых друг для друга и сходящихся в логике самоописания общей символической системы. В каких конкретных идейно-политических формах может выстраиваться коммуникация самодифференцировавшихся социальных систем?

Брайн Бэрри предлагает либеральному государству вовсе отказаться от идеи межкультурной коммуникации и твердо стоять на позициях защиты либеральных ценностей, вплоть до нелиберального вторжения в частную жизнь1. Уилл Кимлика говорил о необходимости «мягкого либерализма» как синонима благожелательного равнодушия в сочетании с правом не «впускать» чуждые ценности. На Мюнхенской конференции по безопасности в 2011 г. Д. Кэмерон призвал почти к тому же: «гораздо меньше пассивной толерантности последних лет в пользу гораздо более активного и сильного либерализма». Британский премьер подчеркнул необходимость перейти от стратегии «пассивно толерантного общества», которое говорит своим гражданам, что насколько они соблюдают закон, настолько оно оставляет их в покое и при этом остается нейтральным к различным ценностям, к логике истинно либерального общества, которое не верит в конкретные ценности, но активно продвигает ценности свободы слова, вероисповедании, демократии, верховенства закона, равных права вне зависимости от расы, пола и сексуальной ориентации. Но подобные модели устройства многосоставных сообществ малоприменимы для Европы, поскольку, как отмечалось выше, определение культурного ядра европейских наций не так уж очевидно, а за либеральной вывеской не сокрыто преференций в отношении именно европейского образа жизни («Либерализм 1» М. Уолцера предлагает всего лишь защиту индивидуальных прав, а «Либерализм 2» — защиту любых культурных, национальных или религиозных традиций). Тем более что и абстрактный либерализм привлекает далеко не всех «участников» европейских сообществ (что стало очевидно в ходе «карикатурных скандалов»). Кроме того, если «продвижение» ценностей либерального общества напоминает все те же «односторонние объятия» и призывы «принять другого», то идея «не впускать» чуждые ценности, как вторжение в частную жизнь мало согласуются с логикой либеральной демократии.

Были предложены и другие альтернативы мультикультурализму. Почти сразу после событий в Великобритании начала 2000-х гг., в 2003 г. в Декларации межкультурного диалога и предотвращения конфликтов, принятой министрами культуры Совета Европы[1], оговаривалась необходимость развития межкультурного диалога на основании свободного выражения отдельными личностями или группами любых форм художественной, культурной, социальной, религиозной и философской практик, при условии соблюдения основополагающих принципов Совета Европы. Кроме того, предполагалось, что понимание культурного разнообразия должно выходить за рамки дихотомии «болыпинство/меныпинство», а межкультурный диалог быть гибким, динамичным и открытым. Академическое же сообщество напоминало, что мультикультурализм неоправданно упрощать до «3S»: «стальных барабанов[2], сари и самоса[3]», поскольку это вовсе не праздник этнокультурного разнообразия обычаев, традиций, музыки и кухни, но золотая середина между ассимиляцией и либеральной интеграцией без политического признания групп. Немало было и тех, кто призывал отказаться от «группового подхода» мультикультурализма как провоцирующего деление на «меньшинство — большинство и реститутивную ориентацию на справедливость». Более оправданными для европейских сообществ называлась политика антидискриминации, или «политика равного достоинства»[4].

Т. Модуд предложил отказаться от мультикультурализма в пользу интеркультурализма как ориентированного не на «группизм» и сосуществование, но на взаимодействие и диалог, критичного к нелиберальным практикам. Важнейшим атрибутом интеркультурализма канадские исследователи А. Ганье и Р. Яаковино называли публичное пространство и публичную идентичность, существующие благодаря участию и взаимодействию, и выплавляющиеся в некоторую пластичную культурную рамку, имеющую конкретный исторический облик, но готовую к включению новых групп[5]. Действительно, интеркультурализм, ориентированный на интенцию равноправной коммуникации в рамках общей символической системы кажется более выигрышной стратегией нежели модель «односторонней толерантности». Однако предостерегая оттого, чтобы считать интеркультурализм панацеей для многосоставных обществ, Т. Модуд отмечает, что даже при искреннем намерении сохранить культурный нейтралитет, любые сообщества обладают нормативно-символическим ядром, которое действует как интегративный механизм. Даже либеральные государства отнюдь не нейтральны, пытаясь в публичном пространстве так или иначе обратить всех граждан в усредненный образ носителя гражданской идентичности. Интересно, что в качестве успешных примеров стран реализации политики интер- культурализма Н. Меер и Т. Модуд приводят Голландию, Германию, Испанию и Грецию, отмечая, что в США и Канаде интеркультурализм давно реализуется[6].

Но именно канадский исследователь Уилл Кимлика в статье с «говорящим названием» «Защищая различие в эру популизма» критикует европейцев Т. Модуда (Университет Бристоля) и Н. Меера (Королевское общество Эдинбурга) за то, что, не имея достаточных эмпирических оснований, авторы противопоставляют «хороший интеркультурализм» «плохому мультикультурализму», превращая своими общими рассуждениями риторику о культурном многообразии из аналитической в эссенциалистскую. У. Кимлика пишет, что в рассматриваемых абстрактно, без привязки к конкретным страновым примерах реализации политики и «интеркультурализма» и «мультикультурализм» нет ничего такого, что могло бы сделать одну из стратегий предпочтительнее. Канадский исследователь рассуждает, что первоначально главной задачей мультикультурализма являлось преодоление в политических сообществах тенденций исключения и стигматизации, а вовсе не создание «параллельных сообществ», как это карикатурно изображают Модуд и Меер. Тогда как виною «вырождения» мультикультурализма следует признать политику европейских государств (особенно Германии и Голландии), ко3

торые сами породили проблему «параллельных сообществ», долгое время рассматривая мигрантов как гостей и прививая мигрантам взгляд на себя как на временных рабочих и жителей страны. А вот в североамериканских государствах, как отмечает У. Кимлика, муль- тикультурализм изначально рассматривался как механизм интеграции в многонациональное общество-государство представителей разнообразных культур, получавших право принадлежать мульти- культурной нации.

Американский мультикультурализм воплощая принципы широкого либерального представительства и политической конкуренции гражданских объединений, действительно, складывался из усилий граждан, которые отстаивали не только и не столько свое этнокультурное своеобразие, сколько право на гражданское самоопределение. Как писал Вл. Малинкович: «Кто-то однажды справедливо отметил: северяне сражались с южанами во время Гражданской войны в США не за то, чтобы, освободив негров, предоставить им возможность перейти с английского на язык занде, мампруси или бакве и, одев набедренные повязки, бегать с копьями за бизонами в техасских прериях, а за то, чтобы наделить их равными с белыми гражданскими правами»1. К. Йоппке справедливо отмечает, что американский опыт уникален потому, что в нем мультикультурализм и борьба с дискриминацией тесно связаны друг с другом. Участники мультикультурной коммуникации в США боролись не только за право на отличие, но за собственные гражданские права, предполагающие право на выбор и самоопределение. Кроме того американская модель представляла собою борьбу граждан как за частный образ жизни, так и за нормативные основания политического сообщества. Американский мультикультурализм сложился как успешная система коммуникаций представителей разнообразных групп, ориентированных на солидарное сосуществование в рамках единой системы самоописания.

Одновременно интеркультурализм, хотя и воплощающий установку на интенцию двойной контингенции и солидарной самодиф- ференциации сосуществующих в рамках единого коммуникационного, далеко не столь однозначно успешная стратегия коммуникации многосоставных сообществах. Интеркультурализм действительно давно и успешно реализуется в Квебеке, но как стратегия коммуникации англофонов и франкофонов, то есть полноценных представителей гражданской общности, ориентированных на долговременную коммуникацию и взаимодействие в рамках единой символической системы. Интеркультурализм Квебека не связан с интеграцией мигрантов. Как пишет Г. Стивенсон, обращаясь к опыту Канады, интер- культуралим есть попытка франкофонов Квебека дистанцироваться от «общеканадского» мультикультурализма, ориентированного на многообразие, но в рамках англофонной общности1. Иными словами интеркультурализм — действительно, эффективная стратегия коммуникации многосоставных сообществ, но реализуемая в рамках исторически устоявшейся коммуникации, участники которой солидарны в своей интерпретации общей символической системы. Но получается, что квебекский интеркультурализм как устоявшаяся система взаимодействия граждан мало чем отличен от, к примеру, американского мультикультурализма. И прав здесь У. Кимлика, что сравнение абстрактных стратегий интеркультурализма и мультикультурализма мало информативно, тогда как сравнение конкретных практик обнаруживает скорее схожесть квебекского интеркультурализма и американского мультикурализма как стратегии межкультурной коммуникации в рамках единой символической системы. А вот различий между «мультикультурализмами» в североамериканского и европейской интерпретации оказывается гораздо больше, в первую очередь в вопросе специфики коммуникации его участников.

Иными словами, оценка стратегии межкультурного взаимодействия с ориентацией на сравнение нормативных составляющих абстрактных моделей устройства многосоставного сообщества непродуктивна. За общими категориями, к примеру, «мультикультурализм» или «интеркультурализм» в различных вариациях его применения могут скрываться самые различные практики. Гораздо более информативной оказывается оценка стратегий межкультурного взаимодействия с точки зрения коммуникативистики — через исследование успеха построения полноценной коммуникации и системы самоопи- сания представителей разнообразных сообществ. И использование таких концептов системной социологической теории, как «самоопи- сание», «дифференциация» и «двойная контингенция», оказывается весьма продуктивным.

1

  • [1] Declaration on Intercultural dialogue and conflict prevention // http://www.coe.int/t/e/com/files/ministerial-conferences/2003-culture/declaration.asp
  • [2] Steelbands — стальные барабаны используются в афро-карибской уличноймузыке.
  • [3] Alibhai-Brown Y. 2000. After Multiculturalism. London: Foreign Policy Centre.Tariq Madood. 2004. Beyond Multiculturalism. Canadian Diversity/DiversiteCanadienne 3 (2): 51-4.
  • [4] Taylor Ch. Multiculturalism and «The politics of recognition». Princeton: PrincetonUP, 1992, 53.
  • [5] Gagnon A.G., Iacovino R. 2007. Federalism, citizenship and Quebec: debatingmultinationalism. Toronto: University of Toronto Press.
  • [6] Meer N., Modood T. 2012. How does interculturalism contrast withmulticulturalism?//Journal of Intercultural Studies, 33, P. 182.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >