четвертая АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЙ ПОДХОД К ТЕОРИИ ОБЩЕСТВА

(по материалам конференции «Антропологический подход в социальном познании»)[1]

К.Х. Момджян

ЕЩЕ РАЗ О РОДОВОЙ ПРИРОДЕ ЧЕЛОВЕКА

[2]

Темой нашего исследования является антропологический подход в социальном познании, который стал следствием предметной переориентации философии с безличных субстанций типа материи и духа, к анализу человека и его места в мире. Должен сказать, что у меня есть серьезные претензии к этому подходу. Главная из них состоит в том, что многие философы и социологи, вдохновленные идеей «возвращения к человеку», ставят под сомнение реальность существовавния надындивидуальных общественных институтов, матриц социального взаимодействия. Мы получили всплеск социально-философского номинализма, утверждающего, что армия — это всего лишь множественное число от слова солдат, общество — это множественное число от слова «человек» и т.д.

Вместе с тем несомненным плюсом антропологического поворота в философии стала субстанциализация человека, понимание того факта, что человек, будучи общественным существом, имеет некоторую надысторическую сущность, которая не зависит от того, в какие конкретно общественные отношения он встроен, какие конкретные социальные роли он выполняет.

Именно этой проблеме родовой сущности человека, которая не сводится к константам анатомии, физиологии и генетики и не выводится из них, посвящено мое выступление. Эта проблема всегда вызывала острейший интерес философов. Особое значение она приобрела в современную эпоху глобализации, выступая как вопрос о существовании общечеловеческих ценностей, присущих любому и каждому из людей. Очевидно, что наличие таких ценностей может служить основанием (и оправданием) дальнейших усилий развивать человеческую историю «в направлении целостности». Напротив, отсутствие общечеловеческих ценностей могло бы превратить глобализацию из объективно необходимой интеграции стран и народов в их принудительную унификацию, обреченную в итоге на исторический провал.

Чтобы решать эту проблему содержательно, а не на уровне политологических полемик, мы должны рассмотреть родовую сущность человека, которая включает в себя универсальные ценности, но не сводится к ним.

Под родовой сущностью человека я понимаю систему универсальных нетелесных и надтелесных свойств, определяющих образ жизни «человека вообще», независимо от этнических, конфессиональных, профессиональных, статусных и прочих различий между людьми.

Конечно же, сущность человека не сводится к ее родовой проекции. Любой человек, находящийся в этой аудитории, сохраняя неизменными свои родовые признаки, становится носителем других свойств, которые образуют нашу историческую и индивидуальную сущность.

Под исторической сущностью я понимаю типические свойства людей, которые принадлежат разным обществам и разным культурам, занимают разное место в них и потому ведут разный образ жизни. В результате такой исторической конкретизации «человек вообще» приобретает социокультурную определенность и выступает перед нами как исторически типизированный субъект («русский», «преподаватель», «атеист», «либерал» и прочее).

Что касается индивидуальной сущности, то она представляет собой совокупность свойств, выделяющих человека в среде себе подобных, ведущих типологически идентичный образ жизни. Я убежден, что именно эти признаки конституируют человеческую личность. Я не согласен с расширительной трактовкой этой категории, в соответствии с которой она используется для «отображения социальной природы человека», дублируя тем самым категорию «субъект».

Понятие «личность» действительно характеризует человека в его неприродных измерениях, которые не затрагивают группу крови, форму носа или отпечатки пальцев. Однако речь идет не о социальности вообще, а об индивидуализированной социальности. Думаю, что личность — это социокультурная индивидуальность человека, выходящая за рамки его телесных особенностей. Нетрудно видеть, что такой подход исключает рассуждения о «личности» типизированных субъектов. Бессмысленно говорить о «личности человека вообще», равно как и о «личности декана», «личности профессора» и прочее.

Вернемся, однако, к родовой сущности человека. Она представляет собой сложно организованную системную совокупность свойств, в структуре которой могут быть выделены три иерархически связанные уровня.

Первый из них образуют субстанциальные особенности человеческого поведения, отличающие людей от любых других живых существ. К числу таких особенностей относятся следующие.

Способность к символическому поведению, основанному на абстрактно-логическом, вербально-понятийном мышлении. Я убежден, что первым шагом на пути понимания родовой сущности человека должен быть анализ субстанциальных особенностей мышления. Это задача философской онтологии, которая должна решить знаменитую mind-body problem, и это задача социальной философии, которая должна установить качественные отличия между абстрактно-логическим мышлением человека и программами поведения животных.

Кстати, это очень непростая задача. Ее решение не может не опираться на данные биологии, этологии, нейропсихологии и других отличных от философии наук. Однако решить эту задачу без философии, на мой взгляд, невозможно. Об этом свидетельствуют серьезные ошибки, совершаемые самыми талантливыми представителями естествознания.

Достаточно вспомнить Конрада Лоренца, который критерием мышления считал способность решать ранее неизвестные задачи, которую он называл «понимающим поведением». Другие ученые считают, что способность мыслить возникает вместе со способностью к информационному прогнозу динамики среды и превентивной реакции на ее воздействия.

В действительности признаком мышления становится только такая эвристика и только такая прогностика, которые основаны на способности моделировать ситуацию, то есть предпосылать воздействию на физический объект операции с образом этого объекта, осуществляемые в воображаемом пространстве.

Второй из специфических поведенческих способностей человека является орудийное отношение к среде. Собственно говоря, в генетическом плане способность создавать, хранить и многократно использовать орудия труда предпослана абстрактно-логическому мышлению и, по мнению большинства антропологов, способствует его формированию. Не удивительно, что многие ученые рассматривают орудийность не просто как необходимый, но и как достаточный признак человека, понимая его не как существо разумное, а как существо, создающее орудия труда.

Я не согласен с таким пониманием, которое не учитывает различие между генетическим и логическим соотношением человеческих признаков. Убежден, что именно мышление, независимо от породивших его причин, делает человека человеком, выводит образ жизни формирующихся людей за рамки действия законов биологии. Вы можете, как какой-нибудь Homo habilis, обладать орудийностью, но при этом ваш образ жизни ни на йоту не будет выходить за рамки действия биологический законов (и потому правильно именовать вас не «человеком умелым», а всего лишь «австралопитеком умелым»). Лишь с появлением мышления люди начинают вести себя по-человечески — возникают социальная солидарность, орудийный прогресс, символическая регуляция поведения и т.д.

Наконец, третья субстанциальная особенность человека связана с особым типом коллективности, который основан на взаимодействии солидаристского типа. Правда, с ходом истории со- лидаризма становится все меньше и меньше, между людьми возникают отношения конфликтного взаимодействия, нередко переходящие в отношения антагонизма. И тем не менее тип коллективности, присущий человеку, качественно отличается от коллективности животных моральной регуляцией поведения, институциональным разделением труда и нормативным распределением его продуктов.

Перечисленные мною субстанциальные особенности поведения порождают второй из уровней родовой природы человека — систему видоспецифических потребностей и интересов, которые являются инициальными факторами человеческих действий, детерминирующими наше поведение.

Сначала о потребностях. Под потребностью я понимаю объективно-реальное свойство человека испытывать надобность в конечных условиях, без которых жизнь или невозможна или некомфортна.

Принципиально важно отличать потребности от ощущений, влечений и желаний, которые они вызывают в психике человека. Необходимо отличать потребность от предмета потребности, помнить о том, что предмет потребности выступает как объект, отделимый или отличимый от человека, а сама потребность — как свойство субъекта испытывать надобность в этом объекте. Далее, важно отличать потребность как неизменное свойство человека от нужды, которая представляет собой переменное состояние актуализированной потребности.

С учетом этих уточнений я считаю потребности человека важнейшим компонентом его родовой природы, поскольку они обладают исторической неизменностью и видоспецифичностью.

Все дело в том, что за сорок тысяч лет существования полноценного, сформировавшегося человека, образом жизни которого стала целенаправленная коллективная трудовая деятельность, у людей не возникло ни одной новой потребности. И эта неизменность касается не только физиологических надобностей, но и высших социетальных потребностей, которые обнаружимы не только у современных людей, но и у самых отсталых, нецивилизованных представителей человеческого рода (в зачаточном виде эти потребности присутствуют даже у формирующихся людей, прежде всего неандертальцев).

Неизменность человеческих потребностей по исторической «вертикали» органически связана с их «горизонтальной» видоспецифичностью, одинаковостью у всех представителей нашего вида. Единственным исключением из этого правила, лишь подтверждающим его, является различие узкой группы физиологических нужд, связанных с особенностями пола и, возможно, возраста. Во всем остальном у людей существует одинаковый набор потребностей, который не позволяет нам отличать французов от японцев, богатых от бедных, господствующих от подчиняющихся, верующих от атеистов и т.д.

Важно понимать, что в ходе истории меняются не сами потребности, а только способы их удовлетворения, которые не тождественны самим потребностям. Да, 80 процентов окружающих нас вещей созданы только в XX веке, но это не значит, что у нас возникли ранее отсутствующие потребности в автомобилях и самолетах. Речь идет о разных способах перемещения в пространстве, разных способах ведения войн, разных способах хранения и переработки информации, переживания красоты и прочее, в чем люди нуждались изначально.

В этой связи несколько слов об интересах. Под интересом я понимаю объективно-реальное свойство человека испытывать надобность в объектах-медиаторах, необходимых для создания, хранения и использования предмета потребности. То есть вода является для меня предметом потребности, а вот пластиковая бутылка, в которую она налита, деньги, на которые я покупаю эту бутылку, кассовый аппарат, кассовый чек, продавец в магазине, сам магазин являются для человека предметом интереса.

Любой человек является носителем четырех типов интересов:

  • 1) орудийные интересы, предметом которых являются вещи, то есть предметы практического назначения, с помощью которых люди физически изменяют природную и социальную среду своего существования, а также собственное тело;
  • 2) информационные интересы, предметом которых являются оп- редмеченная информация — знания и умения, объективированные в символических предметах, с помощью которых люди изменяют не сам мир, а свои представления о мире ион поведения в нем;
  • 3) коммуникативные интересы, предметом которых являются другие люди, рассмотренные с точки зрения участия (или неучастия) в осуществляемой деятельности;
  • 4) организационные интересы, предметом которых являются связи и отношения между людьми, которые должны создаваться и регулироваться, чтобы коллективная деятельность имела упорядоченный и эффективный характер.

С учетом сказанного у нас есть все основания включать интересы в родовую сущность человека, в которую входят в не только потребности, но и специфический способ их удовлетворения, порождающий систему интересов. Академик Лурия утверждал, что животное не может делать ничего, что выходило бы из пределов биологического смысла, в то время как человек 9/10 своей деятельности посвящает актам, не имеющим прямого, а иногда даже и косвенного биологического смысла.

То есть 9/10 действий человека вызываются не потребностями, а интересами, в каждом из которых латентно содержится потребность. Игнорировать это обстоятельство, рассуждая о родовой сущности человека, невозможно.

В то же время важно понимать, что интересы входят в нашу родовую сущность формально, но не содержательно. Да, у всех без исключения людей одинаковый набор интересов вещных, информационных, коммуникативных и организационных. Но вот содержание этих интересов — в отличие от содержания потребностей — изменяется от эпохи к эпохе, от общества к обществу, от человека к человеку.

Как следствие, работодатель и работник, полицейский и преступник, имеющие одинаковые потребности и сопоставимые предметы их удовлетворения, обладают разнонаправленными интересами, способными вызвать острейшие конфликты между ними.

Наконец, третий уровень родовых человеческих свойств представлен инвариантами душевной и духовной организации людей. Среди этих видоспецифических свойств человеческого сознания важнейшую роль играет способность к выбору поведенческих альтернатив (свобода воли).

По-моему, Гердер говорил, что человек является «первым вольноотпущенником творения», обладающим свободой воли. Что такое свобода воли в ее социально-философском понимании? Это способность оценивать и выбирать альтернативные поведенческие реакции на безальтернативные влечения, которые порождаются актуализацией потребностей. Свобода воли не означает способность человека произвольно создавать или устранять свои потребности. Она представляет собой способность ранжировать эти, делить их на первостепенные и второстепенные на основе мотивационной ценностной экспертизы.

Этот выбор осуществляется во многом на основе ценностей, под которыми понимаются мотивационных предпочтениях людей, связанные с выбором конечных целей существования. Я убежден, что у людей существует совершенно одинаковый набор ценностей. Нет и не может быть людей и цивилизаций, которые не стремились бы к ценностям безопасности, свободы, справедливости, истины или красоты.

Откуда же берутся мировоззренческие различия между людьми? Я убежден, что они связаны не с набором ценностей, а с их иерархией. К примеру, каждый человек, по словам Маслоу, имеет инстинктоподобное влечение сохранять факт своей жизни и ее качество. Однако возникают пограничные ситуации, в которых людям приходится приходится выбирать между этими ценностями, отвечать на вопрос — есть ли в нашей жизни ценности поважнее, чем жизнь. Соответственно, мы получаем разные модели поведения — от кодекса бусидо до бюргерской морали, которая руководствуется старой максимой — живая собака лучше мертвого льва. У разных людей не разные ценности, а разные ценностные приоритеты, что далеко не одно и то же.

К.Х. Момджян

  • [1] Конференция проходила 30 мая 2014 г. на философском факультете МГУимени М.В. Ломоносова.
  • [2] Публикация подготовлена при поддержке РГНФ, проект № 14-03-00796,«Междисциплинарные основания социальной теории: информационные,системно-теоретические и этно-антропологические подходы к изучениюобщества».
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >