второй Переход от популярной нравственной философии к метафизике нравственности

Таким образом, мы решили поставленную в разделе первом задачу и вывели понятие долга из обычного применения нашего практического разума. Но «вывели», подчеркивает Кант, вовсе не из опыта, а получили из обобщения опытных данных. Понятие долга не есть понятие опыта. Рассуждая о нравственных проблемах на уровне обыденного практического сознания, мы постоянно обнаруживали понятие долга в нашем сознании. Оно во всех случаях в конечном итоге выступало как критерий оценки нашего поведения. Но наличие понятия в нашем сознании, как мы знаем из учения Канта, вовсе не свидетельствует о его эмпирическом происхождении, оно может быть априорным, т.е. принадлежать самому разуму, как было показано уже в «Критике чистого разума».

Напротив, проблема состоит именно в том, что на основании опыта (наблюдения) чрезвычайно сложно и практически невозможно с достоверностью утверждать, что максима внешне сообразного с долгом поступка покоилась исключительно на моральных основаниях и представлении о долге. Такие поступки безусловно совершаются, но мы «на самом деле даже самым тщательным исследованием никогда не можем полностью раскрыть их тайные мотивы, так как когда речь идет о моральной ценности, то суть дела не в поступках, которые мы видим, а во внутренних принципах их, которых мы не видим»256. Именно поэтому эмпирический путь к определению понятия долга бесконечен, следовательно, невозможен. Сказать, что понятие долга должно быть выведено из опыта, значит, считает Кант, обеспечить триумф тем, кто осмеивает нравственность как иллюзию человеческого воображения, «которое благодаря самомнению превосходит само себя»257. Можно конечно из-за человеколюбия согласиться с тем, что большинство наших поступков сообразно с долгом. Однако стоит только ближе присмотреться к людям, как мы неизбежно наталкиваемся на их дорогое им Я. Именно на склонностях и страстях этого Я, а не на строгом велении долга, основываются их намерения. Достаточно быть просто холодным наблюдателем, чтобы в какие-то моменты усомниться, есть ли вообще в мире добродетель.

С точки зрения Канта, существует только один способ предотвратить полное отречение от идей долга и сохранить в душе заслуженное уважение к его закону. Нужно ясно и отчетливо понять, что учение о долге и нравственности - не о том, что происходит, а о том, что должно происходить. Тогда эмпирическое исследование вопроса о том, существуют ли чистые поступки из чувства долга, а также соответствующие обобщения и выводы не смогут посеять в нашей душе сомнения в самом существовании нравственности, поскольку, не будучи достоверными, они не могут быть основой суждений о ней.

Что должно происходить, предписывает разум. Поэтому важно не то, что многие поступки из таких «чистых источников», как чувство долга, нам неизвестны, многие забыты, а многие еще не совершены человечеством. Важно, что они, тем не менее, неумолимо предписываются ему разумом. Учение о нравственности и долге не может быть построено на эмпирической базе, и нравственные понятия не могут быть извлечены из опыта. Так каким же должно быть учение о нравственности?

«Из всего сказанного явствует, - отвечает Кант, - что все нравственные понятия имеют свое место и возникают совершенно a priori в разуме, и притом в самом обыденном человеческом разуме так же, как и в [1] [2]

исключительно спекулятивном; что они не могут быть отвлечены ни от какого эмпирического и потому лишь случайного познания; что именно эта чистота их происхождения делает их достойными служить нам высшими практическими принципами; что насколько мы каждый раз привносим эмпирический [элемент], настолько лишаем их истинного влияния и безграничной ценности поступков; что не только величайшая необходимость в теоретических целях, когда дело идет только о спекуляции, требует, чтобы понятия и законы нравственности черпались из чистого разума и излагались во всей чистоте и, более того, чтобы был определен объем всего этого практического или чистого познания разума, т.е. вся способность чистого практического разума, но что все это имеет величайшее практическое значение» .

Повторим кратко: 1) все нравственные понятия возникают совершенно a priori в разуме как обыденном, так и спекулятивном; 2) они не могут быть отвлечены ни от какого эмпирического, т.е. случайного, познания; 3) именно эта чистота делает их высшими практическими принципами; 4) насколько в них привносится эмпирический момент, настолько они лишаются своего влияния и ценности; 5) понятия и законы нравственности должны черпаться из чистого разума и излагаться во всей чистоте; 6) должен быть определен объем всего этого практического или чистого познания разума, т.е. вся способность чистого практического разума.

Кант также предостерегает, что не следует ставить принципы в зависимость от особой природы человеческого разума, как это допускает спекулятивная философия. Нравственные законы, с точки зрения Канта, одинаковы для всех разумных существ, поэтому выводить их необходимо из понятия разумного существа вообще. Учитывать особую природу человеческого разума - значит исходить не из всеобщего (т.е. понятия разумного существа вообще), а из субъективного и частного, а это никак не может привести нас к понятию долга.

Несмотря на указанные сложности, считает Кант, поставленная задача создания метафизики нравственности должна быть решена. Согласно намеченному плану, мы должны были подняться от обыденного нравственного суждения к философскому, что и было сделано в разделе первом. Теперь от популярной философии, не идущей дальше того, что она может достичь с помощью примеров, мы должны подняться к метафизике, которая уже не дает себя сдерживать ничем эмпирическим, ставит задачу определить всю сумму относящегося сюда познания разума и «доходит во всяком случае до идей, где нас покидают даже примеры» . При этом мы должны «проследить и ясно представить [3] [4]

практическую способность разума, начиная с ее общих определяющих правил и кончая тем пунктом, где из нее возникает понятие долга»[5].

Сформулировав и конкретизировав таким образом задачу раздела второго, Кант определяет важнейшие для его нравственной философии понятия воли и категорического императива.

Каждая вещь в природе действует по законам. «Только разумное существо имеет волю, или способность поступать согласно представлению о законах, т.е. согласно принципам. Так как для выведения поступков из законов требуется разум, то воля есть не что иное, как практический разум»[5].

Разум может всецело определять волю. Тогда поступки разумного существа, которые признаются объективно необходимыми, являются необходимыми также и субъективно. Воля в этом случае выбирает лишь то, что разум независимо от склонности признаёт «практически необходимым, т.е. добрым»[5] [8].

Но бывают случаи, когда воля не полностью определяется разумом, поскольку подчинена еще и субъективным условиям (тем или иным мотивам), которые не всегда согласуются с объективными. Тогда поступки, объективно признаваемые за необходимые, субъективно случайны, и определение такой воли сообразно с объективными законами есть принуждение. В этом случае, как мы видим, «хотя отношение объективных законов к не вполне доброй воле представляется как определение воли разумного существа основаниями разума, но эта воля по своей природе послушна им не с необходимостью»263 *.

Объективный принцип, принудительный для воли, называется велением (разума), а формула веления называется императивом1^.

Все императивы выражаются через долженствование - таково отношение объективного закона разума к субъективной воле, которая по самому своему характеру не определяется с необходимостью и определение которой сообразно с объективными законами есть, вследствие этого, принуждение. Императивы говорят, что делать или не делать нечто - хорошо. Но воля не всегда слушает, что ей говорят. Практически же хорошо то, говорит Кант, что определяет волю посредством представлений разума, а не посредством субъективных побуждений. Иными словами, определяет объективно, т.е. «из оснований, значимых для всякого разумного существа, как такового»[5] [5]. Этим, замечает Кант, практически хорошее отличается от приятного. Приятное - это то, что имеет влияние на волю посредством ощущений и субъективных представлений, значимых только для данного человека, «но не как принцип разу-

266

ма, имеющий силу для каждого» .

Совершенно добрая воля, которая способна выбирать только то, что разум независимо от склонности признаёт практически необходимым, т.е. добрым, также должна подчиняться объективным законам (добра). Но это нельзя рассматривать как принуждение к законообразным поступкам, так как сама по себе, по своему субъективному характеру, добрая воля может быть определена только представлением о добре. Для божественной и святой воли также нет никаких императивов, здесь нет места долженствованию, так как воление здесь само собой необходимо согласно с законом.

Итак, делает вывод Кант, императивы по сути своей - только «формулы для выражения отношения объективных законов воления вообще к субъективному несовершенству воли того или другого разумного существа, например воли человека»[11].

Все императивы повелевают или гипотетически, или категорически.

Гипотетический императив выражает практическую необходимость возможного поступка как средства для чего-то другого, чего желают достигнуть.

Категорический императив требует поступка как необходимого самого по себе, «безотносительно к какой-либо другой цели»[5].

В то же время каждый практический закон, или императив, есть формула определения поступка, «который необходим согласно принципу воли, в каком-либо отношении доброй»[5].

Если поступок хорош только как средство для чего-то другого, мы имеем дело с гипотетическим императивом. Если поступок представляется как хороший сам по себе, стало быть, как необходимый для воли, которая сама по себе сообразна с разумом как принципом, - с императивом категорическим.

В случае гипотетического императива поступок бывает хорош для возможной либо для действительной цели. «В первом случае он про- блематически-практический, а во втором - ассерторически-практиче- ский принцип. Категорический императив, который признает поступок сам по себе, безотносительно к какому-нибудь намерению, т.е. и без какой-либо другой цели, объективно необходимым, имеет силу аподикти-

270

ческм-практического принципа» .

Если рассматривать императив только как предписание для достижения некоторой цели, то императивы, считает Кант, существуют не только в этике, но и в науке.

Действительно, то, что может быть исполнено одним разумным существом, может стать целью и для воли другого. Поступков, необходимых для достижения какой-либо цели, много. Бесконечно много и принципов их совершения. Все науки имеют практическую часть, состоящую из указаний, какие цели могут быть достигнуты, и императивов, предписывающих, как они могут быть достигнуты. Такие императивы могут называться императивами умения. Разумна ли и хороша ли сама цель, замечает Кант, порой и не задумываются, важно лишь ее достижение[14] [15] [16] [17].

Однако есть одна цель, которую можно предполагать имеющейся у всех разумных существ, эта цель - счастье. Гипотетический императив, обосновывающий практическую необходимость поступка как средства для содействия счастью, есть ассерторический императив, поскольку поступок необходим для действительной цели, «которую можно с уверенностью и a priori предположить у каждого человека, так как она

272

принадлежит его существу» .

Умение выбирать средства для достижения своего благополучия можно назвать благоразумием. Императив, который касается выбора средств для достижения собственного счастья, т.е. предписание благоразумия, есть императив благоразумия, но остается гипотетическим, поскольку поступок предписывается не безусловно, а как средство для достижения другой цели.

Наконец, существует императив, который, не полагая в основу как условие какую-нибудь другую цель, достижимую тем или иным поведением, непосредственно предписывает это поведение. Это императив категорический. Он касается не содержания поступка и того, что из него должно последовать, «а формы и принципа, из которого следует сам по- ступок» . Хорошее здесь в убеждении. Это императив нравственности.

Перечисленные принципы: правила умения, советы благоразумия, веления (законы) нравственности - различаются по принуждению воли. Только с законом связано понятие безусловной объективной и общезначимой необходимости. Веления - это законы, которым должно повиноваться, т.е. следовать даже вопреки склонности. Совет воспринимается как необходимый только при определенном субъективном условии: если человек считает, что совет способствует его счастью. Категорический же императив не ограничен никаким условием. Как абсолютно необходимый он может быть назван велением в собственном смысле. Первые императивы можно назвать техническими, т.е. относящимися к умению. Вторые - прагматическими, т.е. относящимися к благу, это - императивы благоразумия. Третьи - моральными, т.е. относящимися к свободному поведению вообще, к нравственности. Но как возможны все эти императивы? Смысл этого вопроса, с точки зрения Канта, «состоит не в том, чтобы знать, как возможно совершение поступка, который приписывается императивом, а только в том, чтобы знать, как можно мыслить принуждение воли, которое императив выражает в качестве 274

задачи» .

Императив умения, конкретно знающий свою цель, считает Кант, выводит последовательность поступков, необходимых для ее достижения, из представления этой цели.

Императивы благоразумия совпадали бы с императивами умения, если бы имели определенное понятие о цели, т.е. о счастье. Однако представление о счастье - понятие весьма неопределенное: хотя каждый стремится к счастью, никто не может определенно сказать, чего он хочет. Для идеи счастья, считает Кант, «требуется абсолютное целое - т.е. максимум блага в моем настоящем и каждом последующем состоянии»[18] [19]. Но обыкновенный человек не может составить себе представление об этом желаемом. Все, что он может пожелать, рождает в нем сомнения. Богатство, познание, власть, здоровье - все это может стать причиной не счастья, а несчастья, как столь желанная многими долгая жизнь часто оборачивается долгим страданием.

Согласно Канту, стать счастливым, следуя общим принципам, невозможно. В отношении счастья невозможен императив благоразумия, «так как счастье есть идеал не разума, а воображения»[20].

Вопрос о том, как возможен императив нравственности, есть единственный, нуждающийся в решении, так как это вопрос не гипотетический, а категорический и не может опираться ни на какие предположения. Эмпирически установить существование таких императивов невозможно, как практически невозможно установить подлинный мотив действий человека, ни на каком примере нельзя с уверенностью показать, что воля определяется только законом без посторонних мотивов, даже когда это так кажется.

Таким образом, «нам придется исследовать возможность категори- ческого императива всецело a priori» , делает вывод Кант.

Действительность этого императива не дана нам в опыте. Тем не менее ясно, что «один лишь категорический императив гласит как практический закон, все же остальные могут быть названы принципами воли, но их никак нельзя назвать законами; безусловное же веление не оставляет воле никакой свободы в отношении противоположного [решения], стало быть, лишь оно и содержит в себе ту необходимость, которой мы требуем от закона» .

Приступая к исследованию категорического императива, считает Кант, надо сначала попытаться узнать, «не подскажет ли нам, быть может, понятие категорического императива также и его формулу, содержащую в себе положение, которое одно только и способно быть категорическим императивом; ведь решение вопроса о возможности такого абсолютного веления, хотя бы мы и знали, как оно гласит, потребует еще особых и больших усилий...»[21] [5] [23] [5] [25]

Если мыслить себе гипотетический императив вообще, то невозможно знать заранее, пишет Кант, что он будет содержать в себе, пока не будет дано условие. Но мыслить себе категорический императив - значит одновременно знать, что он в себе содержит. «В самом деле, так как императив кроме закона содержит в себе только необходимость максимы - быть сообразным с этим законом, закон же не содержит в себе никакого условия, которым он был бы ограничен, то не остается ничего, кроме всеобщности закона вообще, с которым должна быть сообразна максима поступка, и, собственно, одну только эту сообразность

ООП

императив и представляет необходимой» . Следовательно, делает вывод Кант, «существует только один категорический императив, а именно: поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой, ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим 281

законом» .

Если же все императивы долга, рассуждает Кант, мы сможем вывести из этого единственного императива как из их принципа, то, даже не решив вопрос о том, что такое долг, сможем показать, что мы мыслим посредством этого понятия и что мы хотим им выразить. А так как существование вещей, определенное по всеобщим законам, мы называем природой, то всеобщий императив долга, считает Кант, мог бы быть сформулирован также и следующим образом: «Поступай так, как если бы максима твоего поступка посредством твоей воли должна была стать всеобщим законом природы»[5] [27]. Дав эти определения, Кант вновь обращается к примерам. Он рассматривает обязанности людей перед собой и другими, выполнение которых обычно считается долгом.

ООО

Кант разделяет эти обязанности на свершенные и несовершенные и показывает, что в конкретной жизненной ситуации мы мыслим посредством понятия «долг» и что мы хотим этим понятием выразить.

Пример первый. Человек, из-за многих несчастий оказавшийся в отчаянном положении, спрашивает у себя: «Не будет ли противно долгу по отношению к самому себе лишить себя жизни?» Путем размышлений он приходит к выводу, что избранная им максима поведения: «Из себялюбия я возвожу в принцип лишение себя жизни, если дальнейшее сохранение ее больше грозит мне несчастьями, чем обещает удовольст-

284

вия» - не может стать законом природы, поскольку в этом случае природа будет противоречить сама себе. Стало быть, эта максима, как и соответствующее ей поведение, противоречит высшему принципу всякого долга.

Пример второй. Кого-то нужда заставляет брать деньги взаймы. Он знает, что будет не в состоянии их уплатить, но понимает, что ничего не получит взаймы, если не пообещает заплатить к нужному сроку. У него есть такое желание, но есть и совесть, чтобы поставить себе вопрос: «Не противоречит ли долгу и позволительно ли выручать себя из беды подобным способом?» Максима предполагаемого поведения такова: «Нуждаясь в деньгах, я буду занимать деньги и обещать их уплатить, хотя я знаю, что никогда не уплачу». Но на вопрос, хотел бы он, чтобы эта максима стала всеобщим законом, наш человек, подумав, отвечает - нет, поскольку таким способом узаконенная им ложь уничтожит навсегда всякие обещания вообще.

Третий пример. Человек обладает талантом, но, находясь в благоприятных условиях, не хочет трудиться над его развитием и считает, что лучше предаться удовольствиям. Однако он спрашивает себя: «Согласуется ли моя максима небрежного отношения к своим природным дарованиям помимо согласия ее с моей страстью к увеселениям также и с тем, что называется долгом?» В результате размышлений он понимает, что вовсе не желает, чтобы такая максима стала всеобщим законом природы, поскольку, как разумное существо, он непременно хочет, чтобы в нем (и в каждом) развивались все возможные, данные ему для различных целей способности.

Четвертый пример. Человек, которому живется хорошо, совершенно безразличен к тому, что его окружает, он никому не помогает и не препятствует, ни во что не вмешивается, думая: «Какое мне дело до всего этого?» Но и он не хотел бы, чтобы максима его поведения стала всеобщим законом природы, поскольку любой человек иногда нуждается в участии и любви других, а абсолютное безразличие, возведенное во всеобщий закон, навсегда отняло бы у нас надежду на сочувствие.

Все эти обязанности перед собой и другими, завершает свое рассмотрение Кант, совершенно очевидно вытекают из единого вышеприведенного принципа.

«Канон моральной оценки наших поступков состоит вообще в том, чтобы человек мог хотеть, чтобы максима его поступка стала всеобщим законом. Некоторые поступки таковы, что их максиму нельзя без противоречий даже мыслить как всеобщий закон природы; еще в меньшей степени мы можем хотеть, чтобы она стала таковым. В других поступках хотя и нет такой внутренней невозможности, тем не менее, нельзя хотеть, чтобы их максима достигла всеобщности закона приро- ды, так как такая воля противоречила бы самой себе» .

Размышляя по поводу сказанного, Кант делает следующее обобщение. Если, замечает он, нарушая долг, мы обратим внимание на самих себя, то убедимся, что мы действительно не хотим, чтобы наша максима стала всеобщим законом. «Скорее, мы хотим, чтобы противоположность ее осталась законом для всех; мы только позволяем себе для себя (или даже лишь для данного случая) сделать из этого закона исключе- ние в пользу своей склонности» . Таким образом мы обнаруживаем в своей собственной воле противоречие, состоящее в том, что некоторый принцип объективно необходим как всеобщий закон, но, тем не менее, субъективно не имеет всеобщей значимости, а допускает исключения.

«Но так как мы рассматриваем одни и те же поступки свои один раз с точки зрения воли, полностью сообразной с разумом, а другой раз - с точки зрения воли, на которую оказала воздействие склонность, то здесь в действительности нет противоречия, но зато имеется противодействие (antagonismus) склонности предписанию разума; вследствие этого всеобщность (universalitas) принципа превращается просто в общезначимость (generalitas), благодаря чему практический принцип разума и максима должны сойтись на полпути. Хотя это и нельзя обосновать нашим собственным беспристрастно построенным суждением, тем не менее, это доказывает, что мы действительно признаем силу категорического императива и (со всем уважением к нему) позволяем себе толь- [28] [5]

ко некоторые, как нам кажется, незначительные и вынужденные исключения»[30].

Итак, подводит итоги Кант, если долг есть понятие, которое должно содержать действительное законодательство для наших поступков, то «это законодательство может быть выражено только в категорических императивах, но никоим образом не в гипотетических; равным образом мы представили ясно и определенно для всякого применения... содержание категорического императива, который заключал бы в себе принцип всякого долга (если бы вообще таковой существовал)»[5] [5].

Но мы еще не подошли к тому, отмечает Кант, чтобы доказать a priori, что подобный императив действительно существует и что имеется практический закон, «который сам по себе повелевает безусловно

ООП

и без всяких мотивов, и что соблюдение такого закона есть долг» . Именно эту задачу и предстоит далее решить.

Однако, предостерегает он, не надо пытаться вывести реальность этого принципа из особого свойства человеческой природы. Дело в том, что когда мы говорим о долге, мы имеем в виду практически безусловную необходимость поступка для всех разумных существ. Исключительно поэтому он и должен быть законом для всякой человеческой воли. Но, как мы знаем, желание не всегда направляется разумом, часто его направляет склонность, точнее ее предмет. То же, что выводится из особых свойств человеческой природы, выводится из природных и индивидуальных склонностей человечества - из чувств, влечений и даже, по выражению Канта, из особого направления человеческого разума[15] [34]. Чувство же долга обращается к общему, и достоинство его веления проявляет себя вопреки всему субъективному и эмпирическому. Никогда не лишне, пишет Кант, «предостерегать от этой небрежности или даже низменного образа мыслей, при которых принцип ищут среди эмпири-

291

ческих причин и законов» .

Итак, закон, который повелевает безусловно и без всяких мотивов, должен обладать всеобщностью и необходимостью.

Необходим ли для всех разумных существ следующий закон - всегда судить о своих поступках по таким максимам, которые могли бы служить всеобщими законами по желанию всех разумных существ? Если это закон, отвечает Кант, то он уже «должен быть связан (совершенно a priori) с понятием воли разумного существа вообще»[35]. Но для того, чтобы обнаружить такую связь, отмечает он, нужно сделать шаг к метафизике, а именно, к той ее области, которая отлична от сферы спекулятивной философии, - к метафизике нравственности.

В практической философии, как известно, мы не выясняем основания того, что происходит, а рассматриваем законы того, что должно происходить, поэтому нам не нужно рассматривать ни эмпирические, ни психологические вопросы. Здесь речь идет об объективно практическом законе, т.е. об отношении воли к самой себе, поскольку она определяется только разумом. Следовательно, все, что имеет отношение к эмпирическому, отпадает само по себе. Ведь «если разум определяет поведение только для самого себя, то он должен делать это необходимо

• • 293

a priori» .

Воля, согласно Канту, есть способность определять самое себя к совершению поступков сообразно с представлением о тех или иных законах. Такая способность присуща только разумным существам. То, что служит воле объективным основанием ее самоопределения, есть цель, а «цель, если она дается только разумом, должна иметь одинаковую значимость для всех разумных существ. То, что содержит только основание возможности поступка, результат которого составляет цель, называется средством. Субъективное основание желания есть мотив (Triebfeder), объективное основание воления - побудительная причина (Bewe- gungsgrund); отсюда различие между субъективными целями, которые

основываются на мотивах, и объективными, которые зависят от побуди-

294

тельных причин, значимых для каждого разумного существа» .

Практические принципы формальны, подчеркивает Кант, если они отвлекаются от всех субъективных целей; но они материальны, если кладут в основу эти субъективные цели, т.е. те или иные мотивы. Все материальные цели, которые ставит себе разумное существо, только относительны. Причина в том, что они относятся к индивидуальной способности желания субъекта, и это придает им лишь субъективную ценность, которая «не может дать никакие общие для всех разумных существ принципы, имеющие силу и необходимые для всякого воления, т.е. практические законы» . Поэтому все относительные цели состав- ляют лишь основание гипотетических императивов. «Но положим, - пишет Кант, - что имеется нечто такое, существование чего само по себе обладает абсолютной ценностью, что, как цель сама по себе, могло бы быть основанием определенных законов, тогда в нем, и только в нем могло бы заключаться основание возможного категорического императива, т.е. практического закона. Теперь я утверждаю: человек и вообще всякое разумное существо существует как цель сама по себе, а не толь- [36] [5] [5]

ко как средство для любого применения со стороны той или другой воли; во всех своих поступках, направленных как на самого себя, так и на другие разумные существа, он всегда должен рассматриваться также как цель»29 .

Все предметы имеют лишь обусловленную ценность: её вообще бы не существовало, если бы не существовало склонностей и основанных на них потребностей. Но и сами склонности как источники потребностей не имеют ценности. Напротив, всякое разумное существо желало бы от них освободиться. «Предметы (die Wesen), - уточняет далее Кант, - существование которых зависит не от нашей воли, а от природы, имеют, если они не наделены разумом, только относительную ценность как средства и называются поэтому вещами, тогда как разумные существа называются лицами, так как их природа уже выделяет их как цели сами по себе, т.е. как нечто, что не следует применять только как сред- ство» . Иными словами, разумные существа, поскольку каждое из них обладает субъективной целью, объективно суть предметы, существование которых само по себе есть цель, и эта цель не может быть заменена никакой другой целью, для которой разумное существо может стать лишь средством. «Без этого нельзя было бы найти ничего, что обладало бы абсолютной ценностью] но если бы всякая ценность была обусловлена, стало быть, случайна, то для разума вообще не могло бы быть ни-

298

какого высшего практического принципа» .

Если же высший практический принцип, или категорический императив по отношению к человеческой воле, должен существовать, то, считает Кант, он должен исходить из того, что необходимо является целью для каждого разумного существа, поскольку каждое разумное существо есть цель сама по себе. Тогда он сможет выступить как объективный принцип воли и служить всеобщим практическим законом. «Основание этого принципа таково: разумное естество существует как цель сама по себе»[39] [15] [5] [42]. Так человек необходимо представляет себе свое собственное существование, это же является субъективным принципом человеческих поступков. Всякое разумное существо, опирается на то же самое основание разума, какое имеет силу и для другого. Это есть объективный принцип, считает Кант, из которого как из высшего практического основания можно вывести все законы воли.

Практическим императивом тогда будет следующий: «Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого так же, как к цели, и никогда не относился бы к нему только как к средству»[5] [44].

Но посмотрим, рассуждает Кант, может ли это быть выполнено. Чтобы найти ответ он обращается к уже известным нам четырем примерам.

Пример первый - когда человек решил покончить жизнь самоубийством, чтобы облегчить свою участь. В этом случае человек неминуемо приходит к выводу, что его решение противоречит его долгу по отношению к себе и идее человечества как цели самой по себе. Дело в том, что он не имеет права ни при каких обстоятельствах распоряжаться ничьей жизнью, в том числе и своей, как средством для достижения какой бы то ни было цели.

Во втором примере речь идет о долге из обязательства по отношению к другим: человек намеревается обмануть других ложным обещанием. В этом случае он также неминуемо поймет, что нарушает долг, используя других как средство для достижения своей цели.

Третий пример касается случайного (вменяемого в заслугу долга) по отношению к самому себе. Здесь возможный поступок не противоречил бы в нашем лице человечеству как цели самой по себе, если бы только был с этим согласован. Ведь в человечестве, представленном в нашем субъекте, есть задатки большего совершенства, принадлежащие к числу целей природы в отношении человечества. Пренебрежение ими совместимо с сохранением цели человечества как цели самой по себе, но не совместимо с содействием этой цели.

Четвертый пример касается вменяемого в заслугу долга по отношению к другим. Цель природы, имеющаяся у всех людей, рассуждает Кант, их собственное счастье. Конечно, человечество могло бы существовать, если бы никто ничем не способствовал счастью других, но ничего от него умышленно и не отнимал. Но, тем не менее, если бы каждый человек не стремился содействовать осуществлению целей других, насколько это зависит от него, «то это было бы негативным, а не положительным соответствием с [идеей] человечества как цели самой по себе. Ведь если это представление должно оказать на меня все свое действие,

то цели субъекта, который сам по себе цель, должны быть, насколько

301

это возможно, и моими целями» .

Таким образом, Кант приходит к выводу, что требование категорического императива может быть выполнено, и это выполнение есть исполнение долга.

Замечательно, что «этот принцип человечества и каждого разумного существа как цели самой по себе (которое составляет высшее ограничивающее условие свободы поступков каждого человека) взят не из опыта»[5]. Во-первых, в силу своей всеобщности, которая не может быть достигнута в опыте; во-вторых, потому что объективная цель, которая в качестве закона должна составлять высшее ограничивающее условие всех субъективных целей, должна возникать из чистого разума. Основание всякого практического законодательства объективно лежит в правиле и форме всеобщности, которая придает ему характер закона, субъективно же - в цели. Но субъект всех целей - это каждое разумное существо как цель сама по себе.

Отсюда, согласно Канту, следует третий практический принцип воли как высшее условие согласия ее с всеобщим практическим разумом: воля каждого разумного существа устанавливает всеобщие законы.

«Воля, - пишет Кант, - должна быть не просто подчинена закону, а подчинена ему так, чтобы она рассматривалась так же как самой себе законодательствующая и лишь поэтому как подчиненная закону (творцом которого она может считать самое себя)»[46] [5].

Ранее Кантом были представлены два императива: (1) императив всеобщей законообразности поступков, подобной естественному порядку, и (2) императив всеобщего превосходства разумных существ как целей самих по себе. Они были представлены как категорические и исключали всякую примесь интереса как мотива. Но, по словам самого Канта, эти императивы были только приняты как категорические, поскольку это было необходимо, чтобы уяснить понятие долга. Но то, что имеются практические положения, повелевающие категорически, доказано не было. Это делается теперь при разборе третьего принципа, или императива. Если мы мыслим волю отдельного разумного существа как волю, устанавливающую всеобщие законы, то мыслим ее не связанной ни с каким интересом. Действительно, воля, которая сама есть всеобщая законодательница, тем самым уже не может зависеть ни от какого интереса, иначе она нуждалась бы еще и в другом законе, «который ограничил бы ее интерес себялюбия условием пригодности быть всеобщим за-

304

КОНОМ» .

Итак, принцип воли каждого человека как воли, которая устанавливает всеми своими максимами всеобщие законы, вполне подходил бы для категорического императива благодаря тому, что из-за идеи всеобщего законодательства он не основывается на каком-либо интересе. Го- воря словами Канта, «если имеется категорический императив (т.е. закон для воли каждого разумного существа), то он может только предписывать совершать все, исходя из максимы своей воли как такой, которая могла бы также иметь предметом самое себя как волю, устанавливающую всеобщие законы; в самом деле, только в таком случае практический принцип и императив, которому воля повинуется, безусловен, по-

305

тому что он не может иметь в основе никакого интереса» .

В свете вышесказанного, замечает Кант, неудивительно, почему оказались тщетными все попытки найти принцип нравственности. Все понимали, что человек своим долгом связан с законом, но «не догадывались, что он подчинен только своему собственному и, тем не менее, всеобщему законодательству и что он обязан поступать, лишь сообразуясь со своей собственной волей, устанавливающей, однако, всеобщие

306

законы согласно целям природы» .

Если же человека представляли только подчиненным закону, то предполагали, что закон должен иметь для него интерес как принуждение или приманка, поскольку не возникал из его воли, а что-то заставляло его волю поступать согласно закону. Из-за этого вывода, считает Кант, все попытки найти высшее основание долга были так же тщетны: находили не долг, а только необходимость поступка из какого-нибудь интереса, который мог быть и чужим. «Но тогда императив должен был

быть всегда обусловленным и не мог годиться в качестве морального

307

веления» .

Это новое основоположение Кант называет принципом автономии

воли в противоположность любому другому принципу, которые он призов

числяет к гетерономии .

С понятием о разумном существе, которое смотрит на себя как на устанавливающее через максимы своей воли всеобщие законы, чтобы с этой точки зрения судить о себе и своих поступках, Кант связывает и другое «плодотворное», как он его называет, понятие - понятие царства целей. Так мы подошли к одной из интереснейших тем нравственной философии Канта.

Что же такое это царство целей?

Царство целей, согласно Канту, - это «систематическая связь между различными разумными существами через общие им законы»[48] [5] [50] [5] [5].

Поскольку Кант говорит здесь об осуществлении систематической связи через «общие законы», законы же определяют цели согласно своей общезначимости, то мы можем помыслить целое всех целей, если отвлечемся «от индивидуальных различий между разумными существами и от всего содержания их частных целей» . Это целое всех целей - разумных существ как целей самих по себе и собственных целей, которые каждое из них может ставить самому себе, - в их систематической связи

и есть царство целей, «которое возможно согласно вышеуказанным

311

принципам» .

Как уже говорилось, все разумные существа подчинены закону, по которому каждое из них должно общаться с собой и всеми другими не только как со средством, но и как с целью самой по себе. Но именно отсюда и возникает систематическая связь разумных существ через общие им объективные законы, т.е. царство, «которое, благодаря тому, что эти законы имеют в виду как раз отношение этих существ друг к другу как целей и средств, может быть названо царством целей (которое, конечно, есть лишь идеал)»31 .

Разумное существо может принадлежать к царству целей и как член, и как глава. Если оно принадлежит к царству целей как член, то, хотя оно и устанавливает в этом царстве всеобщие законы, но и само подчинено этим законам. Если же оно принадлежит к царству целей как глава, оно законодательствует, но не подчинено воле другого. Но в любом случае каждое разумное существо должно рассматривать себя как законодательствующее в возможном благодаря свободе воли царстве целей, неважно, член ли он его, или глава. «Однако место главы оно может удержать за собой не просто благодаря максиме своей воли, а только в том случае, если оно совершенно независимое существо без потребностей и без ограничения своей способности, адекватной воле»[53] [5] [5] [5] [57].

Рассуждая о царстве целей, Кант говорит также о моральности и долге. Моральность, подчеркивает он, состоит в отношении всякого поступка к законодательству. Благодаря поступку только и возможно царство целей. Но законодательство должно всегда возникать из воли самого разумного существа в соответствии с принципом «совершать каждый поступок не иначе как по такой максиме, которая могла бы служить всеобщим законом, и, следовательно, только так, чтобы воля благодаря своей максиме могла рассматривать самое себя также как ус- танавливающую всеобщие законы» .

Если же максимы будут по необходимости согласны с этим объективным принципом уже не по своей собственной природе, то необходимость действования по этому принципу будет для них называться практическим принуждением, т.е. долгом. Следовательно, «долг принадлежит не главе в царстве целей, а каждому члену, и притом всем в одинаковой мере»[5]. Практическая необходимость поступать согласно этому принципу, т.е. долг, покоится не на чувствах, побуждениях и склонностях, подчеркивает Кант, а только на отношении разумных существ друг к другу, когда их воля рассматривается как законодательствующая. В противном случае разумное существо не могло бы мыслить долг в качестве цели самой по себе. Таким образом, разум относит каждую максиму законодательствующей воли ко всякой другой воле и ко всякому поступку по отношению к самому себе. Он делает это «не в силу какой- нибудь другой практической побудительной причины и не ради будущей выгоды, а исходя из идеи достоинства разумного существа, повинующегося только тому закону, какой оно в то же время само себе дает»[5] [60] [5].

В царстве целей все имеет или цену или достоинство. То, что имеет цену, может быть заменено другим как эквивалентом. То, что выше всякой цены и не допускает никакого эквивалента, обладает достоинством. То, что имеет отношение к общим человеческим склонностям и потребностям, имеет рыночную цену. То, что и без наличия потребности соответствует определенному вкусу, т.е. удовольствию от одной лишь бесцельной игры наших душевных сил, имеет цену, определяемую аффектом (Affectionspreis). То, что составляет условие, единственно при котором только и возможно, чтобы нечто было целью самой по себе, имеет не только относительную ценность, т.е. цену, но и внутреннюю цен- ность, т.е. достоинство» . Моральность, говорит Кант, есть условие,

при котором только и возможно, чтобы разумное существо было целью самой по себе, так как только благодаря моральности можно быть законодательствующим членом в царстве целей. «Таким образом, только нравственность и человечество, поскольку оно к ней способно, облада- ют достоинством» . Стало быть, они выше всякой цены и не допускают никакого эквивалента.

«Умение (Geschicklichkeit) и прилежание в труде имеют рыночную цену; остроумие, живое воображение и веселость - определяемую аффектом цену, верность же обещанию, благоволение из принципов (не из инстинкта) имеют внутреннюю ценность. Природа, так же как умение (Kunst), не содержит ничего, что при отсутствии их могло бы их заменить; ведь их ценность состоит не в результатах, которые из них возникают, не в выгоде и пользе, которую они создают, а в убеждениях, т.е. максимах воли, которые готовы таким именно образом проявиться в поступках, хотя бы те и не увенчались успехом. Эти поступки... показывают волю, которая их совершает, как предмет непосредственного уважения... Таким образом, эта оценка показывает нам ценность такого образа мыслей как достоинство и ставит достоинство бесконечно выше всякой цены, которую совершенно нельзя сравнивать с ним, не посягая как бы на его святость» . Но что же дает право нравственно доброму убеждению, или добродетели, заявлять такие высокие притязания? Участие во всеобщем законодательстве, отвечает Кант, которое они обеспечивают разумному существу и тем самым делают его пригодным к тому, чтобы быть членом в возможном царстве целей[62] [15] [5] [5].

«Для этого разумное существо было предназначено уже своей собственной природой как цель сама по себе и именно поэтому как законодательствующее в царстве целей, как свободное по отношению ко всем законам природы, повинующееся только тем законам, которые оно само себе дает и на основе которых его максимы могут принадлежать к всеобщему законодательству (какому оно само также подчиняется). В самом деле, все имеет только ту ценность, какую определяет закон. Само же законодательство, определяющее всякую ценность, именно поэтому должно обладать достоинством, т.е. безусловной, несравнимой ценностью. Единственно подходящее выражение для той оценки, которую разумное существо должно дать этому достоинству, это слово уважение.

Автономия есть, таким образом, основание достоинства человека и вся-

321

кого разумного естества» .

Подводя итог своим размышлениям, Кант обращает внимание на то, что три приведенных выше способа представлять нравственность суть три формулы одного и того же закона, из которых одна объединяет в себе две другие. Но следует обратить внимание на то, что есть в них и различие. Оно служит для того, «чтобы приблизить идею разума к созерца-

322

нию и тем самым к чувству» .

Все максимы, согласно Канту, имеют:

  • 1) форму, которая состоит во всеобщности. Тогда формула нравственного императива выражена таким образом: максимы должно так выбирать, как если бы им следовало бы иметь силу всеобщих законов природы;
  • 2) материю, а именно цель. Тогда формула гласит: разумное существо как цель по своей природе, стало быть, как цель сама по себе, должно служить каждой максиме ограничивающим условием всех чисто относительных и произвольных целей;

3) полное определение всех максим указанной формулой, а именно: все максимы из собственного законодательства должны согласовывать- ся с возможным царством целей как царством природы . К этому последнему пункту Кант делает существенное примечание:

«Телеология, - пишет он, - рассматривает природу как царство целей, мораль - возможное царство целей как царство природы. В первом случае царство целей есть теоретическая идея для объяснения того, что существует. Во втором оно практическая идея для того, чтобы реализовать то, что не существует, но что может стать действительным благодаря нашему поведению, и притом сообразно именно с этой идеей»[15] [67] [5].

Продвижение здесь осуществляется как бы посредством категорий единства формы воли (всеобщности ее), множественности материи (объектов, т.е. целей) и целокупности их системы. Но лучше в нравственном суждении, замечает Кант, «действовать всегда по строгому методу и полагать в основу всеобщую формулу категорического императива: поступай согласно такой максиме, которая в то же время сама может стать всеобщим законом. Но если хотят в то же время практически применить нравственный закон, то очень полезно один и тот же поступок провести через все три названных понятия и этим путем, на- сколько возможно, приблизить его к созерцанию» .

Завершая раздел второй «Основ метафизики нравственности», Кант обращается к проблеме, с которой, как мы помним, её начинал. Итак, пишет он, «теперь мы уже можем закончить тем, от чего исходили в начале, а именно понятием безусловно доброй воли»[5]. «Та воля безусловно добра, - считает он, - которая не может быть злой, стало быть, та, максима которой, если ее делают всеобщим законом, никогда не может противоречить себе. Следовательно, принцип: поступай всегда согласно такой максиме, всеобщности которой в качестве закона ты в то же время можешь желать, - также есть высший закон безусловно доброй воли; это единственное условие, при котором воля никогда не может сама себе противоречить, и такой императив есть категорический императив. Так как значимость воли как всеобщего закона для возможных поступков имеет аналогию со всеобщей связью существования вещей по всеобщим законам, составляющей формальный [элемент] природы вообще, то категорический императив может быть выражен и так: поступай согласно максимам, которые в то же время могут иметь предметом самих себя в качестве всеобщих законов природы. Так, следовательно, дело обстоит с формулой безусловно доброй воли»[70] [5] [5].

Разумная природа отличается от любой другой тем, что сама ставит себе цель. Цель составляет материю всякой доброй воли. Но в идее доброй воли без ограничения цель должна мыслиться не как обусловленная, а как самостоятельная, т.е. негативно, как цель, вопреки которой поступать нельзя и которую в каждом её волении должно ценить не как средство, а как цель.

Такой целью может быть только человек как субъект всех возможных целей, он же субъект возможной безусловно доброй воли, ведь, не впадая в противоречие, этой цели нельзя предпочесть ни один другой предмет.

Поэтому, пишет Кант, принцип «поступай по отношению к каждому разумному существу (к самому себе и другим) так, чтобы оно в твоей

ООО

максиме было в то же время значимо как цель сама по себе» есть в сущности то же, что и основоположение «поступай согласно такой максиме, которая в то же время содержит в себе свою общезначимость для каждого разумного существа» . Действительно, поясняет он, ограничивать максиму условием ее общезначимости как закона для каждого субъекта, по сути, есть то же самое, что требовать, чтобы субъект целей, полагался в основу всех максим поступков не только как средство, но и как цель.

Отсюда следует, что каждое разумное существо как цель сама по себе должно иметь возможность рассматривать себя и как подчиняющееся законам, и как устанавливающее законы, так как целью самой по себе его делает именно то, что его максимы способны быть всеобщими законами. Все это приводит его, в сравнении со всеми природными существами, к достоинству, которое состоит в том, что разумное существо не только самого себя, но и каждое другое разумное существо рассматривает как подчиняющееся законам и устанавливающее законы. «Вот таким именно образом и возможен мир разумных существ (mundus intelligibilis) как царство целей, и притом посредством собственного законодательства всех лиц как членов. Соответственно с этим каждое разумное существо должно поступать так, как если бы оно благодаря своим максимам всегда было законодательствующим членом во всеобщем царстве целей. Формальный принцип этих максим гласит: поступай так, как если бы твоя максима в то же время должна была служить всеобщим законом (всех разумных существ)»[73].

Таким образом, заключает Кант, царство целей возможно только по аналогии с царством природы: первое только по максимам, второе же только согласно законам причин, действующих по внешнему принуждению. Несмотря на это, природу, хотя и рассматривают как механизм, тем не менее, поскольку она имеет отношение к разумным существам как своим целям, также называют царством природы. Такое царство, с точки зрения Канта, могло бы осуществиться благодаря максимам, правило которых предписывается всем разумным существам категорическим императивом, но только в том случае, если бы следование им было всеобщим, но на это разумное существо не может рассчитывать. Точно так же оно не может рассчитывать и на то, что царство природы и его целесообразное устройство будут благоприятны для него, как члена царства целей, или будут соответствовать его надежде на счастье. Тем не менее, считает Кант, закон поступай согласно максимам устанавливающего всеобщие законы члена для лишь возможного царства целей остается в силе, поскольку повелевает категорически. Парадокс в том, отмечает Кант, что только достоинство человечества как разумного естества, уважение к одной лишь идее должно служить непреложным предписанием воли и именно это придает максиме возвышенный характер и делает каждое разумное существо достойным быть законодательствующим членом в царстве целей, а не подчиненным лишь естественному закону его потребностей.

Мы могли бы мыслить царство природы и царство целей объединенными под властью одного и того же главы. Тогда царство целей перестало бы быть только идеей и обрело реальность, но и тогда неограниченный законодатель судил бы о ценности разумных существ только по их бескорыстному поведению ради одной лишь идеи, которое они сами себе приписали. Сущность вещей не меняется от их внешних отношений, и о человеке, кто бы он ни был, должно судить по тому, что помимо всех внешних отношений составляет его абсолютную ценность.

Моральность, таким образом, «есть отношение поступков к автономии воли, т.е. к возможному всеобщему законодательству через посредство максим воли. Поступок, совместимый с автономией воли, дозволен; не согласный с ней поступок не дозволен. Воля, максимы которой необходимо согласуются с законами автономии, есть святая, безусловно добрая воля. Зависимость не безусловной воли от принципа автономии (моральное принуждение) есть обязательность. Обязательность не может относиться к святому существу. Объективная необходимость по-

ОО 1

ступка по обязательности называется долгом» .

Из сказанного Кантом легко объяснить, почему, хотя в понятии долга мы видим подчиненность закону, мы, тем не менее, в исполнении [74]

долга видим достоинство человека и воспринимаем это исполнение как нечто возвышенное.

На самом деле, замечает он, в личности, подчиненной моральному закону, нет ничего возвышенного. В ней есть возвышенное, поскольку она устанавливает моральный закон и только потому ему подчиняется. Не страх и не склонность, а исключительно уважение к закону есть тот мотив, который придает поступку моральную ценность. Наша собственная воля, если бы она стала действовать только при условии возможного через посредство ее максим всеобщего законодательства (такая воля возможная для нас в идее), и есть предмет истинного уважения.

«Достоинство человечества состоит именно в этой способности устанавливать всеобщие законы, хотя и с условием, что в то же время оно

ООО

само будет подчиняться именно этому законодательству» .

Из сказанного выше следует, что автономия воли является высшим принципом нравственности.

«Автономия воли есть такое свойство воли, благодаря которому она сама для себя закон (независимо от каких бы то ни было свойств предметов воления)»[5] [76] [77].

Принцип автономии сводится, таким образом, к следующему: выбирать максимы нашего выбора так, чтобы они в то же время содержались в нашем волении как всеобщий закон. Что это практическое правило есть императив, познаваемо совершенно a priori.

С другой стороны, гетерономия воли оказывается источником всех ненастоящих принципов нравственности.

Иными словами, гетерономия воли возникает тогда, когда поступок совершается не из чувства долга, а сообразно долгу, когда волей руководит не разум, а некая склонность.

Гетерономия воли возникает, «если воля ищет закон, который должен ее определять не в пригодности ее максим быть ее собственным всеобщим законодательством, а в чем-то другом, стало быть, если она, выходя за пределы самой себя, ищет этот закон в характере какого-ни- будь из своих объектов» . Другими словами, гетерономия воли возникает, если закон дается воле не ей самой, а каким-либо объектом, через его отношение к ней.

В случае гетерономии воли мы всегда имеем дело с гипотетическими императивами, когда исполнение долга рассматривается как средство к достижению какой-либо иной цели. Кант приводит самую общую формулу такого императива: я должен сделать что-нибудь потому, что я хочу чего-то другого. Моральный же, т.е. категорический, императив требует: я должен поступать так-то и так-то, даже если я хочу чего-либо другого. Кант приводит примеры гипотетических императивов, связанных с гетерономией воли. Так, один человек говорит: «Я не должен лгать, чтобы сохранить свое доброе имя». Другой же думает: «Я не должен лгать, даже если ложь не повлечет позор для меня». Второму важен сам нравственный принцип, который должен сохранять свое повелевающее значение. Первому - не нравственный принцип, а нечто совершенно иное, более ценное для него, его личная репутация.

Утверждение о ценности морального закона самого по себе Кант последовательно отстаивает практически во всех своих произведениях. Оно служит ему основанием для разделения поступков на совершаемые из чувства долга и сообразно долгу в настоящих «Основах метафизики нравственности» и для противопоставления легального поведения моральному в «Критике практического разума». Теперь он подходит к рассмотрению деления всех возможных принципов нравственности, исходящего из принятого основного понятия гетерономии.

Все такие принципы Кант делит на эмпирические и рациональные. Первые основываются на принципе счастья и построены на физическом или моральном чувстве. Вторые основываются на принципе совершенства и построены или на понятии разума о совершенстве как результате, или на понятии самостоятельного совершенства (на воле Бога) как причине, определяющей нашу волю.

Кант критикует и те и другие принципы, указывая, с одной стороны, на слабости эмпиризма в целом как методологии научного исследования, с другой стороны - на неопределенность понятий, лежащих в основе рассуждений рационалистов.

В этой критике он отстаивает свою принципиальную позицию, суть которой в том, что если в основание нравственности устанавливается принцип гетерономии воли, то поиск нравственного принципа обречен на неуспех. Безусловно, способность желания присуща человеку по природе, но желание не всегда определяется разумом, а часто объектом, стало быть, склонностью. Но везде, считает Кант, где, чтобы предписать воле правило, которое бы ее определило, в основу положен объект воли, правило есть не что иное, как гетерономия. Императив здесь обусловлен и является гипотетическим. А именно: если мы желаем обладать этим объектом, мы должны поступать так-то и так-то. Стало быть, этот императив никогда не может повелевать морально, т.е. категорически. Как бы ни определял объект волю: посредством ли склонности при принципе счастья, или посредством разума, как в принципе совершенства, - воля в любом случае определяет себя не непосредственно представлением о поступке, а только воздействием, которое оказывает на нее предвидимый результат поступка: я должен что-то сделать потому, что я хочу чего-то другого.

Таким образом, делает вывод Кант, безусловно добрая воля, принципом которой должен быть категорический императив, поскольку она не определена в отношении всех объектов, «будет содержать в себе только форму воления вообще, и при том как автономию, т.е. сама пригодность максимы каждой доброй воли к тому, чтобы делать самое себя законом, есть единственный закон, который воля каждого разумного существа налагает сама на себя, не полагая в качестве основы какой-ни- будь мотив или интерес» .

Как возможно такое априорное синтетическое практическое положение и почему оно необходимо - это, говорит Кант, задача, разрешение которой выходит за пределы метафизики. В настоящем разделе было раскрыто общепринятое понятие нравственности и показано, что в его основе лежит автономия воли. Положение же о том, что, «нравствен-

оое

ность не есть химера» , будет обосновано, если будет доказано, что категорический императив и автономия воли истинны и как априорный принцип необходимы. Для этого потребуется возможное синтетическое применение чистого практического разума, которому должна быть предпослана критика самой этой способности разума. Основные черты этой критики изложены в последнем третьем разделе «Основ метафизики нравственности».

  • [1] 256 Там же. С. 244.
  • [2] Там же.
  • [3] Там же. С. 249.
  • [4] Там же. С. 250.
  • [5] Там же.
  • [6] Там же.
  • [7] Там же.
  • [8] Там же. С. 251.254 См.: Там же.
  • [9] Там же.
  • [10] Там же.
  • [11] Там же. С. 252.
  • [12] Там же.
  • [13] Там же.
  • [14] Там же. С. 253.
  • [15] См.: Там же.
  • [16] Там же. С. 254.
  • [17] См.: Там же. С. 254-255.
  • [18] Там же. С. 255.
  • [19] Там же. С. 257.
  • [20] Хо......
  • [21] Там же. С. 259.
  • [22] Там же.
  • [23] Там же. С. 260.
  • [24] Там же.
  • [25] Там же. С. 261.
  • [26] Там же.
  • [27] По поводу разделения обязанностей на совершенные и несовершенные см.: Тамже. С. 261 (прим.). 281 Там же.
  • [28] Там же. С. 264.
  • [29] Там же.
  • [30] Там же. С. 265.
  • [31] Там же.
  • [32] Там же.
  • [33] См.: Там же.
  • [34] Там же. С. 266.
  • [35] Там же. С. 267.
  • [36] Там же. С. 268.
  • [37] Там же.
  • [38] Там же.
  • [39] Там же. С. 269.
  • [40] См.: Там же.
  • [41] Там же.
  • [42] Там же. С. 270.
  • [43] Там же.
  • [44] Там же. С. 272.
  • [45] Там же.
  • [46] Там же. С. 273.
  • [47] Там же.
  • [48] Там же. С. 274.
  • [49] Там же.
  • [50] Там же. С. 308.
  • [51] Там же.
  • [52] Там же.
  • [53] Там же. С. 275.
  • [54] Там же.
  • [55] Там же.
  • [56] Там же.
  • [57] Там же. С. 276.
  • [58] Там же.
  • [59] Там же.
  • [60] Там же. С. 277.
  • [61] Там же.
  • [62] Там же. С. 278.
  • [63] См.: Там же.
  • [64] Там же.
  • [65] Там же.
  • [66] См.: Там же.
  • [67] См.: Там же. С. 279 (прим.).
  • [68] Там же.
  • [69] Там же.
  • [70] Там же. С. 280.
  • [71] Там же.
  • [72] Там же.
  • [73] Там же. С. 281.
  • [74] Там же. С. 282.
  • [75] Там же.
  • [76] Там же. С. 283.
  • [77] Там же. С. 284.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >