О крайней границе всякой практической философии

«Все люди мыслят себя свободными по своей воле»[1]. Без этой убежденности в существовании свободы невозможны были бы суждения о поступках, которые должны были быть совершены, хотя не были совершены. Понятие свободы существует, хотя ее существование не может быть подтверждено данными опыта и достоверно доказано.

Точно так же необходимо, считает Кант, чтобы все, что происходит, определялось законами природы. Однако и эта естественная необходимость не выводится из опыта, так как заключает в себе понятие необходимости, т.е. понятие априорного познания. Но понятие о природе подтверждается опытом, и его необходимо предположить, если считают возможным опыт, т.е. «познание предметов чувств, приведенное в связь

осо

согласно всеобщим законам» .

Поэтому свобода, считает Кант, «есть лишь идея разума, объективная реальность которой сама по себе возбуждает сомнение; природа же есть рассудочное понятие, которое доказывает и необходимо должно доказывать свою реальность на примерах опыта»* [2] [3].

Если же мы допускаем и существование свободы, приписывая ее воле, и существование естественной необходимости, то оказываемся перед противоречием, требующим разрешения. На этом «перепутье» разум в спекулятивном отношении предпочитает более проторенный и пригодный путь естественной необходимости, а не путь свободы. Однако в практическом отношении, по убеждению Канта, «тропинка свободы есть единственная, на которой возможно при нашем поведении применение своего разума»[2], поэтому ни самая утонченная философия, ни самый обыденный разум не могут отказаться от свободы и устранить её какими бы то ни было умствованиями.

Философия в этой ситуации, считает Кант, «должна предположить, что нет настоящего противоречия между свободой и естественной необходимостью одних и тех же человеческих поступков, ибо она также не может отказаться от понятия природы, как и от понятия свободы»[2].

Этого противоречия невозможно избежать, если субъект, который считает себя свободным, в отношении одного и того же поступка мыслит себя тем же самым и когда называет себя свободным и когда признаёт себя подчиненным природе. Когда и в той и в другой ситуации этот субъект, по выражению самого Канта, «мыслит себя в одном и том же смысле и в одном и том же отношении»[2].

Но это противоречие окажется мнимым, если мы будем руководствоваться учением Канта о вещи в себе и явлении, мире умопостигаемом и чувственно воспринимаемом. Тогда, называя человека свободным, мы будем рассматривать его в одном «смысле и отношении». Считая же его лишь частью природы, подчиненной ее законам, мы будем рассматривать его в другом «смысле и отношении». В первом случае мы рассматриваем его как вещь в себе, связывая ее со свободой. Во втором - как явление этой вещи, подчиненное внешнему определению по законам природы. Причем оба подхода «не только очень хорошо могут существовать рядом друг с другом, но и должны мыслиться необходимо соединенными в одном и том же субъекте»[7].

Человек, таким образом, должен мыслить и представлять себя двояко - как предмет, на который оказывается чувственное воздействия, и как мыслящее существо, независимое в применении разума от чувственных впечатлений и принадлежащее к умопостигаемому миру. Причем и то и другое может и даже должно иметь место одновременно. Ведь как вещь в явлении человек подчинен определенным законам, от которых он как вещь в себе независим, и в этом нет никакого противоречия.

Причинность поступков человека как мыслящего существа кроется в нем самом и законах умопостигаемого мира, которые устанавливаются чистым разумом. В умопостигаемом мире он, как мыслящее существо, есть свое подлинное Я (как эмпирический человек он есть лишь явление собственного Я), поэтому законы разума «налагаются на него непосредственно и категорически»[8]. Никакие склонности и влечения не могут нанести ущерб его волению как мыслящего существа. Более того, он не отвечает за них и «не приписывает их своему подлинному Я, т.е. своей воле, но отвечает за то потворство, какое он оказал бы им, если бы позволил влиять на его максимы в ущерб законам воли, которые устанавливает разум»[2].

Мы можем мыслить умопостигаемый мир. «Проникая мыслями в умопостигаемый мир, - пишет Кант, - практический разум вовсе не преступает своих границ, но он действительно преступил бы их, если бы захотел проникнуть в него с помощью созерцания, с помощью ощущения»[10]. Но без созерцания, согласно Канту, невозможно знание. Следовательно, мы ничего не можем знать об умопостигаемом мире. Мысль же об умопостигаемом мире есть лишь негативная мысль по отношению к чувственно воспринимаемому миру, который не устанавливает разуму законов в определении воли. Но она позитивна в том отношении, что свобода как негативное определение «связана с положительной способностью и даже причинностью разума, называемой нами волей, поступать так, чтобы принцип поступков сообразовывался с условием общезначимости максимы как закона»[2] [2] [13].

Но, отмечает Кант, если практический разум стал бы искать в умопостигаемом мире еще и объект воли, т.е. её побудительную причину, «то он переступил бы свои границы и притязал бы на знание того, о чем ему ничего неизвестно»368 * *.

  • [1] Там же. С. 300.
  • [2] Там же.
  • [3] Там же. С. 301.
  • [4] Там же.
  • [5] Там же.
  • [6] Там же.
  • [7] Там же. С. 302.
  • [8] 361 Там же. С. 303.
  • [9] Там же.
  • [10] Там же. С. 304.
  • [11] Там же.
  • [12] Там же.
  • [13] Там же. С. 304-305.3 0 Там же. С. 305. ИЗ
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >