Дедукция чистых эстетических суждений

Дедукция эстетических сужений о предметах природы должна быть направлена не на то, что мы называем в ней возвышенным, а только на прекрасное (§ 30)

«Притязание эстетического суждения на общезначимость для каждого субъекта как суждения, которое должно основываться на каком-либо априорном принципе, нуждается в дедукции - признании законности его претензии»[1] [2]. Дедукция необходима еще и в том случае, когда речь идет об удовольствии или неудовольствии от формы объекта. Таковы, пишет Кант, суждения вкуса о прекрасном в природе.

В случае суждения вкуса о прекрасном в природе целесообразность имеет свое основание в объекте и его форме, хотя и не указывает на отношение объекта к другим объектам в соответствии с понятиями, а «касается лишь схватывания формы, поскольку она оказывается соответствующей и способности давать понятия, и способности к изображению их в душе»ш. Поэтому по поводу прекрасного в природе возникает ряд вопросов, замечает Кант, касающихся причины целесообразности ее форм. Как, например, можно «объяснить, почему природа так щедра везде на красоту, даже на дне океана, куда лишь изредка проникает человеческий глаз (а ведь только для него эта красота целесообразна)?»[3]

Но возвышенное в природе, если мы высказываем о нем чистое эстетическое суждение (не смешанное с понятием о совершенстве как объективной целесообразности), можно рассматривать как целиком лишенное формы и фигуры и, тем не менее, как предмет чистого удовольствия. Только возвышенное может показать субъективную целесообразность данного представления. В таком случае возникает вопрос: нужна ли «дедукция его притязания на некий субъективный априорный принцип?»[2]

Возвышенное в природе, отвечает Кант, называется возвышенным только в переносном смысле. Возвышенное в собственном смысле находится в душе, а не в природе, как было показано в «Аналитике возвышенного». Возвышенное можно приписать только образу мысли и его нравственному основанию, заложенному в природе человека. Схватывание бесформенного и нецелесообразного предмета дает только повод для того, чтобы осознать это основание, «таким образом предмет только применяется субъективно целесообразно, но не рассматривается как таковой сам по себе и по своей форме»[2]. Поэтому, считает Кант, анализ суждений о возвышенном в природе в «Аналитике возвышенного» был также и их дедукцией. Когда мы анализировали в них рефлексию способности суждения, поясняет он, «мы нашли в них целесообразное соотношение познавательных способностей, которое должно быть a priori положено в основу способности иметь цели воли и которое поэтому само a priori целесообразно. Это и заключает в себе дедукцию, т.е. обоснование притязания подобного рода суждения на всеобщую и необходимую значимость»[2].

Таким образом, делает вывод Кант, нам следует, «искать дедукцию только для суждений вкуса, т.е. суждений о красоте природных вещей, и тем самым выполнить задачу для всей эстетической способности суждения в целом»[2].

О методе дедукции суждений вкуса (§ 31)

Дедукция обязательна для суждения, только если оно притязает на необходимость. На необходимость притязает и суждение вкуса, которое, как мы знаем, не является познавательным суждением и не опирается на понятие о предмете, а есть эстетическое суждение, или суждение об удовольствии либо неудовольствии от данного предмета. Основа такого суждения субъективна. Суждение вкуса, следовательно, в отличие от познавательного суждения не может притязать на объективную всеобщность, опирающуюся на понятия. Тем не менее, оно притязает на необходимость, но как на субъективную всеобщность, т.е. согласие каждого. Иначе говоря, «на субъективную целесообразность, значимую для всех без исключения»[8], не основываясь при этом на понятии о предмете. Стало быть, суждение вкуса нуждается и в дедукции, т.е. подтверждении правомерности такого притязания. Как же осуществляется эта дедукция?

Так как суждение вкуса не является познавательным (ни теоретическим, ни практическим), и в основе его не лежит ни понятие рассудка (природа), ни понятие разума (свобода), то осуществить дедукцию суждения вкуса, считает Кант, - значит доказать для способности суждения вообще общезначимость единичного суждения, «которое выражает субъективную целесообразность эмпирического представления о форме предмета, чтобы объяснить возможность того, что нечто нравится только в суждении (без чувственного ощущения или без понятия), и что подобно тому, как рассмотрение предмета ради познания подчинено общим правилам, так и удовольствие каждого может быть провозглашено правилом для всех других»[2].

Эта общезначимость, с точки зрения Канта, должна основываться не на «собирании голосов» и чужом опыте, а только на автономии субъекта, «высказывающего суждение о чувстве удовольствия (от данного представления), т.е. покоиться на его собственном вкусе»[2], и при этом не должна выводиться из понятий. Если это условие будет соблюдено, то суждение вкуса будет содержать «двоякую, и притом логическую, особенность» (курсив наш. - Н.Н.)т.

Во-первых, это суждение будет иметь априорную общезначимость, или всеобщность, но не логическую на основе понятий, а лишь всеобщность единичного суждения. Во-вторых, ему будет свойственна необходимость, которая, хотя и покоится на априорных основаниях, не зависит от априорных доказательств, способных превратить свободное признание, которое ожидается суждением вкуса от каждого, в признание вынужденное.

Объяснение этих логических особенностей, отличающих суждение вкуса от всех познавательных суждений, и обязательных для суждения вкуса, считает Кант, будет достаточным для дедукции этой «странной способности»[11] [2]. Поэтому весьма важно, с его точки зрения, сделать наглядными эти характерные свойства вкуса и пояснить их примерами.

Первая особенность суждения вкуса (§ 32) состоит в том, что «оно определяет свой предмет как прекрасное, ожидая согласия каждого, как если бы оно было объективным»[2]. Как ясно из вышесказанного, это значит, что, не претендуя на объективную всеобщность, основанную на понятии, оно претендует на всеобщность единичного суждения, которая и составляет его априорную общезначимость.

Чтобы понять природу этой внеэмпирической всеобщности суждения вкуса, необходимо исходить в первую очередь из того, что «оно называет вещь красивой лишь по тому свойству, в котором вещь сообразуется с нашим способом воспринимать её»[2]. Это объясняет и то, почему априорная общезначимость должна выступать здесь как всеобщность единичного суждения.

От каждого суждения, доказывающего наличие у субъекта вкуса, требуется, чтобы субъект выносил его самостоятельно, не считаясь с чужим мнением и не подражая ему, а только априорно. «Вкус притязает только на автономию. Было бы гетерономией делать суждения других людей определяющим основанием своего суждения»[15]. Это положение Кант иллюстрирует примером молодого поэта, чье мнение о своем стихотворении как прекрасном, не может поколебать никакое другое мнение, кем бы оно ни высказывалось - друзьями или публикой. Мнение поэта может измениться лишь само в процессе развития собственного вкуса поэта.

Кант называет еще один важный фактор, который, подобно мнению современников и знатоков, нередко влияет на оценку вкуса и как бы указывает на его апостериорные истоки, опровергая его автономию в каждом субъекте, - отношение к классике. Произведения древних часто превозносят в качестве образцов, самих авторов называют классиками и уподобляют аристократии среди писателей, которая служит примером для народа и дает ему правила. Но то же самое можно сказать, возражает Кант, и об античных математиках, чья «глубочайшая основательность и высшее изящество в применении синтетического метода» доказывает «подражательность нашего разума и неспособность его конструированием понятий давать из самого себя с величайшей интуицией строгие доказательства»[16] [17]. Он решительно не согласен с этим мнением. Деятельность предшественников, считает он, направлена не на то, чтобы сделать потомков подражателями, а на то, чтобы «своими действиями указать им, что они должны искать принципы в самих себе и идти собственным, подчас лучшим путем» . Даже в религии, считает он, где каждый должен находить правила своего поведения в себе самом, общие предписания, полученные от священнослужителей и философов, не давали результатов, подобных тем, к которым ведет следование реальным примерам добродетели или святости. Такой пример «не делает излишней автономию добродетели из собственной и первоначальной идеи нравственности (a priori) и не превращает ее в механизм подражания. Преемство, соотносящееся с предшествующим, а не подражание - вот правильное выражение для всякого влияния, какое могут иметь на других произведения образцового зачинателя; а это имеет лишь тот смысл, что [преемникам надо] черпать из тех же источников, из которых черпал зачинатель, и научиться у своих предшественников только тому, как браться за это дело»[18].

Вкус, поскольку его суждение не определяется понятиями и предписаниями, больше всего нуждается в примерах, это ему необходимо, чтобы «не стать вновь грубым и не вернуться к незрелости первого опыта»[19].

Вторая особенность суждения вкуса (§ 33 )

Суждение вкуса вовсе не определяется доказательствами, как если бы оно было чисто субъективным.

Если кто-то, пишет Кант, не находит здание, пейзаж ли стихотворение прекрасным, то к искреннему одобрению его не принудят даже сто голосов, восхваляющих данный предмет. Суждение других, противоположное нашему суждению; может заставить нас задуматься о нашем суждении, но не убедит нас в его неправильности. Не существует такого эмпирического доказательства, которое могло бы принудить кого-нибудь принять определенное суждение вкуса. Это, во-первых. Во-вторых, нет и правил априорного определения суждения о красоте. Если перед человеком произведение искусства, которое не соответствует его вкусу, то никакие ссылки на критиков и никакие доказательства, что это прекрасно, не убедят его в этом. «Я затыкаю себе уши, не хочу слышать никаких доводов и умствований и скорее допущу, что эти правила критиков ложны или, по крайней мере здесь неприменимы, чем соглашусь на то, чтобы мое суждение определялось априорными доводами, ибо оно должно быть суждением вкуса, а не рассудка или разума»678 *. Вероятно, замечает Кант, именно это обстоятельство послужило причиной того, что способность эстетического суждения была названа вкусом. Поясняя вышесказанное, он приводит пример. Если мне перечислят все ингредиенты блюда и скажут о каждом из них, что он мне приятен и полезен, «я остаюсь глухим ко всем этим доводам, пробую блюдо своим языком и нёбом и на основании этого (а не исходя из общих принципов) выска-

679

зываю свое суждение» .

Итак, суждение вкуса, утверждает Кант, «высказывается всегда как единичное суждение об объекте»[20] [21] [2]. Рассудок может сделать его общим, сопоставив с суждениями других. Например: все тюльпаны красивы. Но это будет уже не эстетическое, а познавательное суждение. «Суждением же вкуса будет только то суждение, согласно которому я нахожу отдельный данный тюльпан красивым, т.е. нахожу, что мое удовольствие от него общезначимо. А особенность такого суждения состоит в том, что, хотя оно обладает лишь субъективной значимостью, тем не менее, оно притязает на [одобрение] всех субъектов, так, как это могло бы быть только в том случае, если бы оно было объективным суждением, которое покоится на основаниях познания, и могло бы стать обязательным благодаря доказательству»[2].

Никакой объективный принцип вкуса невозможен (§ 34)

Он был бы возможен, если бы «под принципом вкуса следовало понимать то основоположение, под условие которого можно было бы подвести понятие предмета и затем посредством умозаключения вывести, что этот предмет красив»[2]. Но это совершенно невозможно. «Я должен непосредственно почувствовать удовольствие от представления о предмете», рассуждает Кант, но «никакие доводы не могут навязать мне это удовольствие»[25]. Несмотря на то, что, как утверждает Юм, критики способны умствовать более правдоподобно, чем повара, судьба тех и других одинакова. Определяющего основания своего суждения они могут ждать не от убедительности доказательств, «а только от рефлексии субъекта о его собственном состоянии (удовольствии или неудовольствии), с отказом от всех предписаний и правил»[2]. Тем не менее, считает Кант, критика все же должна умствовать, чтобы исправить и углубить наши суждения вкуса. Однако ее задача не в том, чтобы в общей формуле выразить определяющее основание эстетических суждений, это невозможно. Ее задача - исследовать функции наших познавательных способностей в этих суждениях и их взаимную субъективную целесообразность, форма которой «в данном представлении составляет красоту его предмета»[2].

Сама критика вкуса субъективна применительно к представлению, посредством которого нам дается объект. «Она есть искусство или наука подводить под правила взаимное отношение между рассудком и воображением в данном представлении, стало быть, подводить под правило единодушие их или отсутствие его, и определять их условия»[2]. Критика вкуса - искусство, если делает это только на примерах. Критика вкуса - наука, если делает это, исходя из природы рассудка и воображения как познавательных способностей вообще. В последнем случае, подчеркивает Кант, мы имеем дело именно с трансцендентальной критикой вкуса, которой надлежит развить и обосновать субъективный принцип вкуса как априорный принцип способности суждения. Критика вкуса как искусство пытается лишь применить к суждению о своих предметах эмпирические правила, в соответствии с которыми «вкус в самом деле действует (не задумываясь над их возможностями) и критикует произведения изящных искусств»[29]. Критика как наука критикует саму эту способность судить о них.

Принцип вкуса есть субъективный принцип способности суждения вообще (§ 35)

Суждение вкуса и логическое суждение существенно различаются, но между ними есть и сходство. Различие в том, что суждение вкуса, в отличие от логического суждения, не подводит представление под понятие объекта, иначе необходимого всеобщего одобрения можно бы было добиться путем доказательств. Суждение вкуса сходно с логическим тем, что притязает на всеобщность и необходимость, но отлично тем, что эти всеобщность и необходимость не основаны на понятиях объекта, следовательно, чисто субъективны. Содержание логического суждения составляют его понятия. Суждение вкуса не может быть определено посредством понятий, оно основывается только на субъективном формальном условии суждения вообще. Таким условием является сама способность судить, т.е. способность суждения.

Способность суждения, примененная к представлению, в котором дан предмет, «требует согласия двух способностей представления, а именно воображения (для созерцания и синтеза [Zusammensetzung] его многообразия) и рассудка (для понятия как представления о единстве этого синтеза)»[2]. Но так как здесь в основе суждения не лежит никакое понятие об объекте, то суждение может состоять только в «подведении самого воображения (при представлении, посредством которого предмет дается) под такое условие, при котором рассудок вообще мог прийти от созерцания к понятиям»[2]. Иначе говоря, поскольку свобода воображения состоит именно в том, что оно схематизирует без понятия, то «суждение вкуса должно основываться лишь на ощущении того, что воображение в своей свободе и рассудок со своей закономерностью оживляют друг друга»[32]. Следовательно, суждение вкуса основывается «на чувстве, позволяющем судить о предмете по целесообразности представления (посредством которого предмет дается) для поощрения познавательных способностей в их свободной игре»[2] [2]. Вкус же, как субъективная способность суждения, содержит в себе некий принцип подведения, но «не созерцаний под понятия, а способности к созерцаниям или изображениям (т.е. воображения) под способность давать понятия (т.е. под рассудок), поскольку первая способность в своей свободе согласует-

u 692

ся с последней в ее закономерности» .

О задаче дедукции суждений вкуса (§ 36)

С восприятием в познавательном суждении можно, с точки зрения Канта, непосредственно связать понятие об объекте вообще, поскольку восприятие содержит его эмпирические предикаты. Так мы получаем суждение опыта. В основе такого суждения лежат априорные понятия о синтетическом единстве многообразного в созерцании, которые, как мы видели в «Критике чистого разума», позволяют мыслить это многообразие как определение объекта. Эти понятия, или категории, требуют дедукции, которая была дана Кантом в «Критике чистого разума». В результате был получен ответ на вопрос о том, как возможны синтетические суждения априори.

Но с восприятием может быть непосредственно связано и чувство удовольствия или неудовольствия, сопутствующее представлению об объекте. Так может возникнуть эстетическое суждение, которое, как мы знаем, не является познавательным. В его основе, если оно есть суждение формальной рефлексии, которое от каждого необходимо ожидает этого удовольствия, должен лежать некий априорный принцип. Он может быть, согласно Канту, только субъективным, поскольку объективный принцип для такого рода суждений невозможен. Но принцип этот нуждается в дедукции, чтобы «можно было понять, каким же образом эстетическое суждение способно претендовать на необходимость»[35] [2]. Следует, таким образом, ответить на вопрос: как возможны суждения вкуса?

Задача эта касается априорных принципов чистой способности суждения в эстетических суждениях, где эта способность суждения не должна «просто подводить под объективные понятия рассудка и где она не подчинена закону, но где она, будучи субъективной, для себя самой

694

есть и предмет и закон» .

Кант дает еще одну формулировку поставленной проблемы: «Как возможно суждение, которое, исходя только из собственного чувства удовольствия от предмета, независимо от его понятия, судит a priori об этом удовольствии как присущем представлению об этом же объекте в каждом другом субъекте, т.е. не дожидаясь согласия со стороны других?»[2] То, что суждения вкуса есть синтетические, ясно, поскольку они выходят за пределы понятия и даже созерцания объекта, добавляя к созерцанию в качестве предиката нечто, вообще не являющееся познанием, - чувство удовольствия или неудовольствия. Этот предикат (связанное с представлением собственное удовольствие), конечно, эмпиричен. Но они, тем не менее, поскольку требуют согласия каждого, «суть априорные суждения или хотят считаться таковыми»[2]. Это содержится в самом выражении их притязания. «Таким образом, - пишет Кант,- задача критики способности суждения относится к общей проблеме трансцендентальной философии: как возможны априорные синтетические суждения?»[2]

Что в суждении вкуса о предмете утверждается a priori? (§ 37)

То, что представление о предмете непосредственно связано с удовольствием, можно воспринять только внутренне, рассуждает Кант, и соответствующее суждение может быть только эмпирическим, если мы хотим показать только это и ничего больше. Априорно связать с каким-либо представлением определенное чувство (удовольствия или неудовольствия) можно лишь, если в разуме лежит априорный принцип, определяющий волю. Так, применительно к моральному чувству удовольствие есть следствие определения воли. Поэтому моральное удовольствие, требующее понятия закона, нельзя сравнивать с удовольствием в суждении вкуса. Суждение вкуса непосредственно связано только с самим актом суждения до всякого понятия. Все суждения вкуса - единичные и связывают свой предикат удовольствия не с понятием, а с данным единичным эмпирическим представлением.

«Следовательно, - делает вывод Кант, - не удовольствие, а именно общезначимость этого удовольствия, которое воспринимается как связанное в душе только с оценкой предмета, a priori представляется в суждении вкуса как общее правило для способности суждения, значимое для всех. Оно эмпирическое суждение, если я воспринимаю предмет и сужу о нем с удовольствием. Но будет априорным суждением, если я нахожу предмет прекрасным, т.е. могу указанного удовольствия ожидать от каждого как чего-то необходимого»[40].

Дедукция суждений вкуса (§ 38)

Текст этого параграфа мы воспроизводим полностью.

«Если признают, что в чистом суждении вкуса удовольствие от предмета связано только с рассмотрением его формы, то мы ощущаем связанной в душе с представлением о предмете не что иное, как субъективную целесообразность формы для способности суждения. А так как способность суждения - что касается формальных правил оценки помимо всякой материи (как чувственного ощущения, так и понятия) - может быть направлена только на субъективные условия применения способности суждения вообще (которая не ограничивается ни особым способом чувствования, ни каким-либо особым рассудочным понятием), следовательно, на то субъективное, которое можно предположить в каждом человеке (как необходимое для возможности познания вообще), - то соответствие представления с этими условиями способности суждения должно быть a priori принято как значимое для каждого. Т.е. удовольствия или субъективной целесообразности представления для соотношения познавательных способностей при суждении о чувственно воспринимаемом предмете вообще можно по праву ожидать от каждого»[41].

К вышесказанному Кант делает Примечание.

Эта дедукция, отмечает он, легка, поскольку ей нет необходимости обосновывать объективную реальность понятия. Ведь красота - не понятие объекта, и суждение вкуса - не познавательное суждение. Суждение вкуса «утверждает только то, что мы вправе предполагать вообще у каждого человека те же субъективные условия способности суждения, какие мы находим в себе, и, кроме того, что мы правильно подвели данный объект под эти условия»[2]. Последнее (подведение), замечает Кант, в случае суждения вкуса связано с большими и неизбежными трудностями, не присущими логической способности суждения, где частный случай подводится под понятие. В эстетической же способности суждения такой «частный случай» подводится «под доступное лишь ощущению соотношение согласующихся между собой в представляемой форме объекта воображения и рассудка, где подведение легко может быть обманчивым»[2] [44]. Но это не умаляет, считает он, правомерность притязания эстетического суждения на общее согласие, поскольку это притязание направлено «лишь на то, чтобы признать правильность принципа, исходящего из субъективных оснований, значимой для каждого» . Не умаляют эту правомерность трудности и сомнения в правильности подведения под этот принцип. Ведь неверное подведение логической способности суждения под ее принцип не может поставить под сомнение самый этой принцип, который объективен.

Завершая дедукцию суждений вкуса, Кант вновь подчеркивает фундаментальное значение для решения всех философских вопросов его принципиальное разделение вещей самих по себе и явлений. Если бы спросили, рассуждает он, как можно a priori принимать природу за совокупность предметов вкуса, то решение этого вопроса следовало бы отнести к телеологии, ибо тогда создание целесообразных форм для нашей способности суждения следовало бы рассматривать как цель природы, связанную с ее понятием. Однако правильность такого предположения вызывает серьезное сомнение, тогда как действительность красот природы открыта для опыта.

О сообщаемости ощущения (§ 39)

Рассматривая эту тему, Кант выделяет несколько типов удовольствия.

Удовольствие от чувственного ощущения Кант называет наслаждением. Утверждать, что такое удовольствие сообщается всем, можно, только предположив, что каждый обладает таким же чувством, как мы. Но предположить это о чувственном ощущении безусловно нельзя. Чувство всегда субъективно и связанное с ним наслаждение не может сообщаться.

Другая природа у удовольствия от какого-либо поступка, вызванного его моральным характером. Это удовольствие не наслаждения, а удовольствие «самодеятельности и соответствия её с идеей нашего на-

* 7QO

значения» . Это нравственное чувство, которое требует понятий и представляет собой целесообразность, основанную на законе. Оно может быть «сообщено всем не иначе как посредством разума, и, поскольку удовольствие должно быть однородным у всех, - только через весьма

704

определенные практические понятия разума» .

Удовольствие от возвышенного в природе Кант называет удовольствием умствующего созерцания. Оно притязает на всеобщность, но «предполагает уже другое чувство, именно чувство собственного сверхчувственного назначения, а это чувство, каким бы неясным оно ни было, имеет моральную основу»[45] [2] [2]. Правда, замечает Кант, «я не вправе безусловно предполагать, что другие люди примут его во внимание и в рассматривании сурового величия природы»[2] найдут удовольствие от восприятия таких явлений природы, которые вызывают, скорее, страх.

Удовольствие же от прекрасного - это удовольствие не наслаждения, не законообразной деятельности, не умствующего согласно идеям созерцания. Это удовольствие одной только рефлексии. Этим удовольствием не руководят ни цель, ни основоположение. Оно «сопутствует обычному схватыванию предмета воображением как способностью созерцания - по отношению к рассудку как способности [давать] понятия - посредством такого действия способности суждения, которое она должна осуществлять даже для самого обыденного опыта (курсив наш. - Н.Н.); с той лишь разницей, что здесь она вынуждена это делать для того, чтобы воспринимать эмпирическое объективное понятие, а в первом случае (при эстетической оценке) - воспринимать лишь соответствие представления с гармонической (субъективно-целесообразной) деятельностью обеих познавательных способностей в их свободе, т.е. ощущать с удовольствием состояние, обусловленное представлением. Это удовольствие необходимо должно у каждого покоиться на одних и тех же условиях, так как они субъективные условия возможности познания вообще; и необходимое для вкуса соотношение этих познавательных способностей требуется также и для обыденного и здравого рассудка, какой можно предполагать у каждого»[49].

Именно поэтому тот, делает вывод Кант, кто в суждениях обнаруживает вкус, вправе от каждого другого ожидать удовольствия от объекта, и считать, что его чувство может быть сообщено всем, и притом без посредства понятий.

О вкусе как некотором виде sensus communis (§ 40)

Прежде всего Кант предостерегает от неправильного и часто встречающегося понимания самого выражения общее чувство (sensus communis) и называет его причину. Способность суждения, когда заметна не столько ее рефлексия, сколько результат рефлексии, часто называют чувством. Так говорят о чувстве истины, чувстве справедливости, чувстве приличия и т.д. Но общеизвестно, что эти понятия не могут корениться в чувстве, поскольку чувство не обладает способностью высказывать общие правила. Представления об истине, приличии, красоте и т.д. не могли бы прийти нам в голову, если бы не были способны возвысится над чувством.

Общим чувством часто называют обычный человеческий рассудок, еще не обработанный культурой, и считают его наличие минимальным требованием для того, кто претендует на звание человека. Причем слово «общий» понимают в значении «vulgaris»[50] [51] [2].

Между тем, пишет Кант, «под sensus communis надо понимать идею общего для всех (gemeinschafflichten) чувства, т.е. способности суждения, которая в своей рефлексии мысленно (a priori) принимает во внимание способ представления каждого другого, дабы собственное суждение как бы считалось с совокупным человеческим разумом и тем самым избегало иллюзии, которая могла бы оказать вредное влияние на суждение ввиду субъективных частных условий, какие легко можно принять принимаемых за объективные»709 *. Достигается это, когда человек сопоставляет свое суждение с суждениями других, действительных или возможных, индивидуумов; ставит себя на место другого, абстрагируясь от всего слишком личного и индивидуального и т.п. Эта операция рефлексии может показаться изощренной и сложной, но, считает Кант, «на самом деле нет ничего естественнее, чем отвлечься от действующего возбуждающе и от трогательного, когда хотят найти суждение, которое должно служить всеобщим правилом» . Кант приводит максимы обычного человеческого рассудка, которые, с его точки зрения, не относятся непосредственно к теме критики вкуса, но, тем не менее, могут прояснить ее основоположения. Они таковы: 1) мыслить самостоятельно; 2) мыслить, ставя себя на место другого; 3) всегда мыслить в согласии с самим собой. Первая есть максима свободного от предрассудков, вторая - широкого, третья - последовательного мышления.

Первая - это максима разума, который никогда не бывает пассивным. Склонность к пассивности разума, тем самым к его гетерономии, называется предрассудком; самый большой предрассудок - представлять себе природу не подчиняющейся правилам, введенным рассудком своим существенным законом в ее основу, т.е. суеверие. Освобождение от суеверия называется просвещением, и, хотя это наименование применимо и к освобождению от предрассудков вообще, однако в первую очередь предрассудком должно быть названо именно суеверие, поскольку ослепление, которое оно порождает, более того, требует как должного, - потребность подчиняться руководству других - свидетельствует прежде всего о пассивном состоянии разума.

Что касается второй максимы мышления, то мы привыкли, отмечает Кант, называть ограниченным мышление тех, чьи таланты недостаточны для значительного использования. Но здесь речь идет «не о способности к познаванию, а об образе мыслей, стремящемся к целесообразному применению этой способности; и как бы ни были малы сфера и степень того, чего достигает природный дар человека, всё же человек обнаруживает широкий образ мыслей, если он пренебрегает субъективными частными условиями суждения, в которых как бы зажато так много других людей, и рефлектирует о своем собственном суждении со всеобщей точки зрения (которую он может определять, только становясь на точку зрения других)»[53] [2] [2].

Третью максиму, а именно последовательного по своему характеру мышления, осуществить труднее всего и можно только путем соединения двух первых максим, после того как в результате частого следования им это превращается в навык. Мы можем сказать, что «первая из этих максим есть максима рассудка, вторая - способности суждения,

712

третья - разума» .

Возвращаясь к суждению вкуса, Кант утверждает, что «вкус с большим правом может быть назван sensus communis, чем здравый рассудок, и что эстетическая способность суждения скорее может именоваться общим для всех чувством, чем интеллектуальная, если уж слово чувство (Sinn) хотят употребить для обозначения воздействия одной лишь рефлексии на душу, ведь тогда под ним понимают чувство (Gefiihl) удовольствия. Вкус можно было бы даже определить как способность суждения о том, чему наше чувство в данном представлении придает всеоб- щую сообщаемость без посредства понятия» .

Умение людей обмениваться мыслями, считает Кант, также требует соотношения воображения и рассудка для того, чтобы к понятиям присовокупить созерцания, а к созерцаниям - понятия, объединяя их в познании. В этом случае соответствие обеих душевных сил основано на законах и подчинено определенным понятиям. Там же, где воображение в своей свободе «пробуждает рассудок, а рассудок без посредства понятий придает игре воображения правильность, представление сообщается другим не как мысль, а как внутреннее чувство целесообразного состояния души»[2]. Следовательно, заключает Кант, «вкус есть способность a priori судить о сообщаемости чувств, которые связанны с данным представлением (без посредства понятия)»[2]. Если же предположить, что всеобщая сообщаемость нашего чувства уже сама по себе должна представлять для нас интерес, «то можно было бы объяснить, почему чувство в суждении вкуса требуется от каждого как нечто должное»[58].

Об эмпирическом интересе к прекрасному (§ 41)

Из «Аналитики прекрасного» мы знаем, что суждение вкуса, т.е. суждение о прекрасном, свободно от всякого интереса к существованию предмета. Иными словами, интерес не может быть определяющим основанием суждения вкуса. Но это не значит, что нечто, уже оцененное нами как прекрасное, не может быть связано с каким-либо эмпирическим интересом. Однако, считает Кант, эта связь может быть только опосредствованной, т.е. «вкус должно прежде всего представить себе связанным с чем-то другим»[2], чтобы с удовольствием от одной только рефлексии о предмете было связано удовольствие от его существования. Это другое может быть чем-то эмпирическим, связанным с интересом к предмету и тем самым дающим основание для интереса к тому, «что нравилось уже само по себе и безотносительно к какому-либо интересу»[2] .

Эмпирический интерес, считает Кант, прекрасное вызывает только в обществе, поскольку человеку, как и всему человеческому роду, присуще влечение к обществу и желание выразить это влечение. Поэтому именно вкус должен здесь рассматриваться «как способность судить о всем том, посредством чего можно сообщать каждому другому даже свое чувство, стало быть как средство, способствующее тому, чего требует природная склонность каждого»[2].

Так, рассуждает Кант, брошенный на пустынном острове человек не стал бы ради себя самого украшать свою хижину, наряжаться, сажать цветы и т.д. Лишь в обществе человек заботится о том, чтобы быть не просто человеком, но изысканным человеком, понимая под этим умение сообщать свое удовольствие другим и испытывать удовольствие вместе с другими. Такая сообщаемость, с точки зрения Канта, сначала достигается простыми формами, которые сами по себя не вызывают удовольствия, но на высшей ступени цивилизации это превращается «чуть ли не в главное дело утонченной склонности, и ощущения ценятся лишь постольку, поскольку они могут быть сообщены всем; и хотя удовольствие, которое каждый испытывает от такого предмета, лишь незначительно и само по себе лишено заметного интереса, идея его всеобщей

сообщаемости почти беспредельно увеличивает ценность этого удо-

720

вольствия» .

Однако этот эмпирический интерес к прекрасному, по мысли Канта, не имеет для понимания самого прекрасного большого значения. Гораздо важнее то, что имеет отношение к априорному суждению вкуса. Если бы в этой форме, размышляет Кант, можно было бы обнаружить связанный с прекрасным интерес, «то вкус открывал бы переход нашей способности суждения от чувственного наслаждения к нравственному чувству; и это не только служило бы лучшему руководству вкусом в его целесообразной деятельности, но она, как таковая, была бы представлена как посредствующее звено в цепи человеческих априорных способностей, от которых необходимо зависит всякое законодательство»[62] [63] [2].

Эмпирический интерес к прекрасному подчинен склонности, какой бы утонченной она ни была, такой интерес может представлять собой

722

лишь «очень двусмысленный переход от приятного к доброму» .

Поэтому нам надлежит исследовать, ставит задачу Кант, «не может ли содействовать такому переходу вкус, если взять его в чистом виде»[2]. В этой связи он обращается к вопросу об интеллектуальном интересе к прекрасному (§ 42).

Многие, стремившиеся направить деятельность человечества на морально доброе, считали признаком морального характера проявление интереса к прекрасному. Но, замечает Кант, им не без основания возражали, опираясь на опыт, что «виртуозы вкуса не только часто, но вообще как правило, суетны, упрямы, предаются пагубным страстям и, быть может, еще меньше, чем другие, могут притязать на исключительную преданность нравственным принципам»[2]. Неслучайно возникло мнение, что интерес, который мы связываем с искусством, с трудом сочетается с моральным чувством; и ни в коем случае не посредством внутреннего родства.

Можно согласиться с тем, что интерес к прекрасному в искусстве ещё никак не свидетельствует о морально добром образе мыслей, считает Кант. Но непосредственный интерес к красоте природы (а не только наличие вкуса), утверждает он, всегда служит признаком доброй души и, если такой интерес привычен, то он указывает на благоприятную для морального чувства душевную настроенность, особенно когда она сочетается со склонностью к созерцанию прекрасных форм природы. Кант говорит здесь о таком восхищении природой и такой любви к ней, которая не ограничивается лишь формой ее творений, а интересуется самим их существованием. Такой непосредственный интерес к красоте природы Кант называет интеллектуальным интересом. Мысль, что эта красота создана природой, пишет он, «должна сопутствовать созерцанию и рефлексии; и единственно на этой мысли основывается непосредственный интерес к ней. Иначе остается или одно лишь суждение вкуса без всякого интереса, или только суждение, связанное с опосредствованным, а именно относящимся к обществу интересом, который не может служить бесспорным признаком морально доброго образа мыслей»[67].

В способности вызывать непосредственный интерес Кант видит преимущество красоты в природе перед красотой в искусстве, даже если последняя превосходит ее по форме. Эта способность «согласуется с благородным и основательным образом мыслей всех людей, которые культивировали свое нравственное чувство»[2]. Если человек, обладающий тонким вкусом, блестящий знаток и ценитель красоты искусства, покинет прекрасные вещи и обратится к красоте природы, чтобы обрести здесь отраду своему духу, то мы отнесемся с уважением к его выбору и предположим в нем прекрасную душу, «на что не может притязать знаток искусства и любитель ради интереса, который он питает к своим предметам искусства»[2].

Чем же объясняется различие в оценке двух видов объектов, «которые в суждении одного лишь вкуса вряд ли стали бы оспаривать друг у друга превосходство?»[2]

Мы обладаем способностью высказывать эстетическое суждение без посредства понятий и испытывать удовольствие, которое считаем правилом для всех, свободное от всякого интереса. Но в то же время мы обладаем и «интеллектуальной способностью суждения a priori определять удовольствие от одних лишь форм практических максим (поскольку они сами собой пригодны в качестве всеобщего законодательства), и это удовольствие мы делаем законом для каждого; при этом наше суждение не основывается на каком-либо интересе, однако вызывает та-

„ 729

кои интерес» .

В первом случае мы имеем дело с удовольствием или неудовольствием вкуса, во втором - с удовольствием или неудовольствием морального чувства.

Но разум, считает Кант, заинтересован и в том, чтобы идеи, непосредственный интерес к которым он возбуждает в моральном чувстве, имели и объективную реальность. «Чтобы природа указывала по крайней мере на признак или намекала на наличие в себе некоторого основания предполагать закономерное соответствие ее продуктов с нашим независимым от всякого интереса удовольствием (которое мы a priori признаём законом для каждого, не имея возможности обосновать это доказательствами) »[2] [2] [73].

Разум, следовательно, должен испытывать интерес к каждому свидетельству природы о таком соответствии, и душа не может размышлять о красоте природы, не ощущая одновременно интерес. Этот интерес состоит в родстве с моральным, и «кто питает интерес к прекрасному в природе, может проявлять его лишь постольку, поскольку он еще до этого прочно основал свой интерес на нравственно добром» . В том, кого красота природы интересует непосредственно, делает вывод Кант, можно предполагать хотя бы склонность к доброй моральной настроенности.

Истолкование эстетических суждений, устанавливающее их родство с моральным чувством, может показаться слишком ученым, замечает Кант. Однако непосредственный интерес к прекрасному в природе действительно необычен, он присущ лишь развитому мышлению, направленному на доброе. Сама же аналогия между чистым суждением вкуса, дающим возможность ощутить удовольствие, присущее всему человечеству, и моральным суждением, которое совершает то же, исходя из понятий, свидетельствует о непосредственном интересе к предмету и первого и второго. Разница в том, что в первом случае интерес свободен, а во втором - основан на объективных законах. В пользу таких размышлений, считает Кант, свидетельствует и восхищение природой, «которая показывает себя в своих прекрасных продуктах как искусство не только случайно, но как бы преднамеренно, в соответствии с закономерным устроением, и как целесообразность без цели; так как мы нигде вовне не находим цели, мы, естественно, ищем ее в нас самих, а именно в том,

что составляет конечную цель нашего бытия - в нашем моральном на-

732

значении» .

Легко объяснить, что удовольствие от изящных искусств в чистом суждении вкуса связано с непосредственным интересом не так, как удовольствие от прекрасной природы. Действительно, изящное искусство в своем подражании природе или доходит до настоящей иллюзии и воздействует как красота самой природы, за которую его и принимают, или же преднамеренно рассчитывает на наше удовольствие. Тогда удовольствие от произведения, хотя и достигается через вкус, может вызвать только косвенный интерес к причине, а именно к искусству, которое может интересовать только своей целью, но ни само по себе. Возможно, так бывает, когда объект природы интересует своей красотой, поскольку к ней присоединяется моральная идея; но непосредственно интересно не это, а то, что сама природа пригодна для такого присоединения, которое, следовательно, присуще ей внутренне.

Привлекательное в красоте природы, как бы слитое с прекрасной формой, относится либо к модификации света (в соотношении красок), либо к модификации звука (в тонах). Это единственные ощущения, которые допускают не только чувственное восприятие, но и рефлексию о форме этих модификаций чувств. Таким образом, они служат языком, полным глубокого смысла, на котором говорит с нами природа. Белый цвет лилии располагает нам душу к идеям невинности, а семь цветов в их последовательности от красного до фиолетового - 1) к идее возвышенного, 2) смелости, 3) приветливости, 4) скромности, 5) стойкости и 6) нежности. Песни птиц говорят об их радости. Так мы толкуем природу независимо от того, состоит ли в этом ее намерение.

Однако наш интерес к такой красоте требует, чтобы это была действительно красота природы. Она исчезает, отмечает Кант, если оказывается обманом и только искусством. Что может быть прекраснее, чем чарующее пение соловья летним вечером при свете луны? Но, приводит Кант соответствующий пример, если за неимением соловья его пение будет имитировать талантливый певец, скрытый от взоров слушателей, такое пение будет вызывать восторг лишь до того момента, когда обнаружиться обман. Для того, пишет Кант, чтобы мы испытывали непосредственный интерес к красоте, «она должна быть природой или быть принятой за природу», лишь в этом случае мы смеем требовать от других, чтобы они проявили интерес: «Так действительно и бывает, когда мы называем грубым и неблагородным образ мыслей тех, кто не облада- [74]

ет чувством прекрасной природы (ведь так мы называем способность питать интерес к ее созерцанию) и довольствуется наслаждением, получаемым только от чувственных ощущений за обеденным столом или за стойкой в трактире»[75] [76].

  • [1] Там же. С. 290.
  • [2] Там же.
  • [3] Там же. С. 291.
  • [4] Там же.
  • [5] Там же.
  • [6] Там же.
  • [7] Там же.
  • [8] Там же. С. 292.
  • [9] Там же.
  • [10] Там же.
  • [11] Там же. С. 293.
  • [12] Там же.
  • [13] Там же.
  • [14] Там же.
  • [15] Там же. С. 294.
  • [16] Там же. С. 295.
  • [17] 6 5 Там же.
  • [18] Там же.
  • [19] 6 Там же.
  • [20] Там же. С. 296-297.
  • [21] Там же. С. 297.
  • [22] Там же.
  • [23] Там же.
  • [24] Там же.
  • [25] Там же. С. 298.
  • [26] Там же.
  • [27] Там же.
  • [28] Там же.
  • [29] Там же. С. 299.
  • [30] Там же.
  • [31] Там же.
  • [32] Там же. С. 300.
  • [33] Там же.
  • [34] Там же.
  • [35] Там же. С. 301.
  • [36] Там же.
  • [37] Там же.
  • [38] Там же.
  • [39] Там же.
  • [40] Там же. С. 302.
  • [41] Там же. С. 303.
  • [42] Там же.
  • [43] Там же.
  • [44] Там же. С. 304.
  • [45] Там же. С. 305.
  • [46] Там же.
  • [47] Там же.
  • [48] Там же.
  • [49] Там же. С. 306.
  • [50] 08 Простонародный [лат).
  • [51] Там же. С. 307.
  • [52] Там же.
  • [53] 11 Там же. С. 309.
  • [54] Там же.
  • [55] Там же.
  • [56] Там же.
  • [57] Там же.
  • [58] Там же. С. 310.
  • [59] Там же.
  • [60] Там же.
  • [61] Там же.
  • [62] Там же. С. 311.
  • [63] Там же. С. 312.
  • [64] Там же.
  • [65] Там же.
  • [66] Там же.
  • [67] Там же. С. 314.
  • [68] Там же.
  • [69] Там же.
  • [70] Там же.
  • [71] Там же.
  • [72] Там же.
  • [73] Там же. С. 315.
  • [74] Там же. С. 316.
  • [75] Там же. С. 317.
  • [76] Там же. С. 318.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >