Древнегреческая религия

Специфику той или иной цивилизации трудно понять, не уловив специфики одной из форм её общественного сознания - религии.

Сейчас едва ли кто усомнится в том, что религия сыграла огромную роль как в частной, так и в общественной жизни греков. Однако дискуссионным остаётся вопрос о характере греческой религии. В то время как одни специалисты склонны умиляться простодушию и наивности греков, особенно ярко проявившихся в мифологии, других, наоборот, отталкивает холодная рассудочность их суждений о богах и религиозных обрядов. Одни находят их взгляд на мир и на управляющие этим миром силы радостным и светлым, другие, наоборот, - безысходно мрачным и исполненным отчаяния. Одни говорят о глубокой человечности греческой религии в противовес религиям Востока, другие - о её враждебности человеку. Совершенно по-разному решается разными учёными и чрезвычайно сложная проблема взаимоотношений этой религии со сменившим её христианством. Одни авторы решительно противопоставляют их друг другу как две глубоко враждебные по духу и даже взаимоисключающие формы религиозного сознания, другие готовы видеть в греческой религии и особенно в религиозной филосо фии греков своего рода предисловие к христианству, настаивая на соединяющей их исторической преемственности.

Сравнение с христианством и другими религиями стало поводом для рассуждения о неразвитости религиозного чувства у греков. Высказывалась даже мысль о том, что греческая религия, в сущности, и не была религией в обычном понимании этого слова, а представляла собой лишь собрание очень слабо связанных между собой, весьма наивных и порой нелепых мифов о богах, в честь которых греки время от времени совершали незамысловатые обряды. Некоторых исследователей, наоборот, отталкивал их чрезмерный рационализм. А. Ф. Лосев по этому поводу писал: «Религия, в которой нет мистики, нет таинства, нет догматов, нет аппарата грехопадения и искупления, всевозможных смертей и воскресений, суда, мук и пр., то есть религия, которая попросту является только моралью, такая религия, очевидно, не только вполне безвредна для мещанства, но оно специально выдумывает для себя такую рели-

9 ГИЮ» .

Однако даже при беглом и поверхностном знакомстве с нею становится ясно, что на общем фоне культурной истории древнего мира она была явлением столь же своеобразным и даже уникальным, как и вся греческая цивилизация. Многие нормативные признаки, присущие большинству древних религий, в греческой религии либо вообще отсутствуют, либо выражены очень слабо. В странах Древнего Востока, так же как и в более поздние времена в средневековой Европе и Азии, религия всегда претендовала на роль всеобъемлющей, поистине тоталитарной идеологической системы, охватывающей и подчиняющей себе абсолютно все формы духовной и творческой деятельности человека, включая мораль, право, искусство, литературу, начатки философии и научной мысли. Ю. В. Андреев сравнивает культурное развитие народов Востока с движением воды в степных арыках по заранее проложенному руслу. Оно регулировалось предписаниями священных книг, наставлениями пророков и ясновидцев. За ним следила целая армия жрецов и священнослужителей всех рангов и степеней.

Развитие греческой культуры шло по совершенно иному пути. В Греции религия так и не смогла стать всемогущим духовным пас-

9 Цит. по: Андреев Ю. В. Цена свободы и гармонии. С. 296. тырем своего народа, не смогла сковать творческую свободу цепями непререкаемых догм, правил или запретов. Во многом этому мешала её определённая архаичность или недоразвитость, и в частности уже отмеченный выше адогматизм, т. е. отсутствие единого, систематически изложенного и обязательного для всех вероучения. По словам Геродота, главными авторитетами во всех религиозных вопросах для греков были два великих поэта - Гомер и Гесиод. Именно они впервые установили для эллинов родословную богов, дали имена и прозвища, разделили между ними круг деятельности и описали их образы. Представим себе на мгновение верующего католика, который пытается постичь основы христианского вероучения по «Божественной комедии» Данте или православного, читающего с этой целью «Братьев Карамазовых» Достоевского, и мы поймём, насколько велик был уже изначально уровень духовной свободы, но вместе с ней, конечно, и духовного разброда и шатаний, царивших в греческом обществе. Удивительно то, как олимпийская религия, воздвигнутая на таком шатком фундаменте, как поэмы Гомера и Гесиода, к которым Геродот приплюсовал ещё множество мифов и эпических сказаний, не вошедших в этот основной свод священных истин, сохраняла хотя бы единообразие на всём огромном пространстве греческого мира от берегов Чёрного моря до Гибралтарского пролива, что давало право всем грекам смотреть на самих себя как на «людей одной веры».

В отличие от стран Востока, где жрецы начиная с древнейших времён составляли особую касту или сословие профессиональных священнослужителей, резко обособленных от всего остального общества и пользовавшихся огромной властью и авторитетом, в Греции в совершении священных обрядов мог участвовать практически любой полноправный свободный гражданин, избранный на жреческую должность в народном собрании либо общим голосованием, либо по жребию. Чаще всего от такого человека не требовалось ни специальной подготовки, ни каких-то особых личных качеств. Единственным условием для занятия должности жреца было отсутствие каких-либо физических дефектов, ибо считалось, что боги не любят больных и увечных. Как правило, жрец занимал должность в течение года или шести месяцев, а затем уступал её другому народному избраннику. Довольно часто священные обряды со вершались лицами, не облечёнными жреческим саном. Правда, в некоторых греческих полисах, в том числе и в Афинах, существовали наследственные жреческие должности, передававшиеся из поколения в поколение в пределах одной семьи. Но это было лишь исключением, подтверждающим общее правило непрофессионализма жрецов. Настоящими профессионалами считались весьма многочисленные и пользовавшиеся большим авторитетом гадатели и прорицатели, которые занимались гаданием по полёту птиц, по внутренностям жертвенных животных, толковали сны и переводили на понятный язык двусмысленные речения оракулов.

Греческое жречество не могло превратиться в замкнутую, обособленную от общества касту со своими интересами и привилегиями, наподобие египетских жрецов, поскольку оно не обладало необходимыми для этого финансовыми средствами. В его распоряжении не было таких мощных хозяйственных структур, какими в странах Передней Азии обычно являлись храмы наиболее почитаемых богов.

Как справедливо замечено одним из исследователей, отдельные города-государства имели фактически неограниченный авторитет в религиозных делах, как и во всём остальном. Однако не существовало никакой организации, которая обладала бы властью или авторитетом, позволявшим ей устанавливать единые правила почитания богов для всего греческого мира или навязывать нечто в этом роде. Поэтому, строго говоря, были невозможны ни греческая ортодоксия, ни греческая ересь. Действительно, человека, привыкшего к строгому единообразию форм богопочитания в разных конфессиях христианства, ислама или буддизма, не может не поразить невероятная пестрота и даже хаотичность греческих культов, так же как и связанных с ними мифов о богах. В каждом греческом полисе наряду с почитанием двенадцати олимпийских богов, среди которых выделялись одна или две божественные персоны, считавшиеся покровителями именно этого государства, почиталось также множество всякого рода божеств: героев, демонов, нимф и т. д., культы которых были, как правило, привязаны к какому-либо конкретному месту. Образы самих олимпийцев постоянно менялись и как бы двоились, троились, переходя из одной местности в другую. Иногда очень заметно менялись и формы культа, характер святилищ и культовых изображений божества, сам его облик и мифическая биография.

Так, например, Зевс, глава олимпийского пантеона, повсюду в Греции почитавшийся в образе грозного громовержца, патриарха и отца многочисленного семейства, стоящего высоко над всеми богами и людьми, на Крите был больше известен как божественный отрок или юноша, от благоволения которого зависело приумножение стад и плодородие полей. Считалось, что Зевс Криторождён-ный каждый год рождается заново. На Крите показывали не только место рождения этого божества - пещеру на горе Дикта, но и его могилу. Другой пример: Аполлон, один из самых светлых богов Олимпа, ясновидец, предсказывающий будущее, очиститель от скверны человекоубийства, бог-целитель, гарант законности и правопорядка, верховный покровитель искусства и сам великий музыкант и т. д., в некоторых областях Греции почитался в странных звероподобных обличьях. В ионийских городах Малой Азии он был известен как Аполлон Сминфей - «Мышиный», божество в облике мыши, которое оберегало от грызунов поля и амбары. В Аркадии почитали Аполлона Ликея («Волчьего»), в Лаконике Аполлона Кар-нейского - древнего бога плодородия в облике барана. Артемида, сестра Аполлона, гордая и строптивая богиня-охотница, вечная девственница, упорно чуравшаяся общества мужчин и жестоко каравшая их за одно приближение в ней, в одном из городов Малой Азии - Эфесе - почиталась в образе Великой матери, загадочного многорукого божества, очевидно, воплощающего в себе несметные силы земного плодородия.

Совершенно ясно, что эти разновеликие и разнохарактерные боги первоначально вели совершенно самостоятельное и обособленное существование и лишь на каком-то скрытом от нас этапе эволюции религиозного сознания древних греков были, скорее, искусственно объединены под «коллективным псевдонимом» того или иного олимпийца. Сами греки, судя по всему, не находили ничего противоестественного в этом непостоянстве и изменчивости своих богов и, переезжая из города в город, быстро адаптировались на новых местах, каждый раз стараясь заручиться покровительством тех божественных сил, которые пользовались особым почитанием там, где им довелось осесть. Поэтому они так легко, без особых колебаний признавали своими чужеземных варварских богов, чаще всего отождествляя их по каким-нибудь случайным признакам сходства с кем-либо из божества своего пантеона. Геродот нисколько не был удивлён, узнав во время своего пребывания в Египте, что жители этой страны почитают Зевса под именем Амона и изображают его с бараньей головой. Ничуть не обескуражило его и известие о том, что прославленный греческий герой Геракл входит в число двенадцати главных египетских богов и что ему воздаются почести также в Тире Финикийском. Греки-дорийцы, основавшие в конце V в. до н. э. на юго-западном побережье Тавриды (Крыма) Херсонес Таврический, знали, что местные варвары-тавры поклоняются какой-то весьма свирепой и жестокой богине, которой они приносят человеческие жертвы. Недолго думая, они включили это божество в свой пантеон под именем Девы, чтобы расположить к себе загадочную владычицу этого дикого края. Уже в те времена греки отождествляли херсонесскую Деву со своей Артемидой.

Чужеземные боги довольно часто переселялись в саму Грецию и, как правило, встречали здесь самый радушный приём среди охотников до всякой экзотики, пресытившихся собственными богами. Уже в V-IV вв. до н. э. среди толпы богов-метеков, теснившихся у подножья греческого Олимпа, можно было видеть выходцев из самых различных стран, в том числе фракиянок Бендиту и Котито, фригийца Сабазия, которого греки отождествляли со своим Дионисом, жуткую покровительницу колдовства трёхликую Гекату, переселившуюся в Грецию из Карии, малоазийскую Великую мать Кибелу, в честь которой на афинской Агоре был воздвигнут особый храм Метроон. В эпоху эллинизма, когда географические горизонты греческого мира расширились в несколько раз, число пришлых богов увеличилось многократно.

В процессе своего многовекового исторического развития греческая религия постоянно вбирала в себя на просто отдельных богов, но и целые системы верований и обрядов. Результатом этого процесса был чрезвычайно сложный и пёстрый конгломерат обрядов и мифов, в лоне которых мирно уживались божества, не только не похожие друг на друга, но нередко и прямо противоположные по своей природе. В своей религиозной практике греки пока зали себя такими же смелыми изобретателями и экспериментаторами, как и в политике, искусстве, литературе, философии и науке. Они, не колеблясь, вводили в оборот новых, ещё неведомых богов и новые мифы или же просто переиначивали старые до такой степени, что их было трудно узнать.

Греческая религия представляла собой довольно аморфную и диффузную и вместе с тем благодаря этому весьма пластичную и открытую для внешних веяний систему верований. Принципы плюрализма и веротерпимости никогда и никем не провозглашались открыто и, скорее всего, не пользовались особой популярностью среди греческого жречества, как и среди большинства мирян, хотя на практике именно они определяли отношение служителей официального или общепринятого культа ко всяким чуждым ему богам и формам вероисповедания. Оцениваемая с этой точки зрения греческая религия воспринимается как некая аномалия в кругу других религий древнего мира, не говоря уже о сменивших их христианстве и исламе.

Чрезвычайно в связи с этим важен вопрос о веротерпимости древних греков. Бывали моменты, когда тонкая грань, разделяющая частную и общественную жизнь, начала стираться даже в самых просвещённых демократических полисах и его гражданский коллектив вдруг осознавал, что должен защитить себя от интеллектуальной агрессии вольнодумствующего индивида. В таких экстремальных ситуациях достаточно было самого невинного повода, чтобы на голову такого смельчака обрушились самые суровые гонения и кары. Великий философ Анаксагор был обвинён афинским судом в нечестии на том лишь основании, что утверждал, будто солнце есть не что иное, как огромная раскалённая добела металлическая глыба, а не разъезжающий по небу на своей колеснице бог Гелиос. В источниках встречаются намёки на преследованиях двух таких вольнодумцев: знаменитого софиста Протагора за его сочинение «О богах» и поэта Диагора Мелосского за учинённую им профанацию элевсинских мистерий. Но самым громким и хорошо изученным судебным делом этого рода следует признать процесс Сократа, закончившийся вынесением смертного приговора престарелому философу. Обвинитель Сократа Мелет инкриминировал ему то, что он будто бы «не чтит богов, которых чтит город, а вво дит новые божества и повинен в том, что развращает юношество». Сопоставляя факты такого рода, известный английский исследователь Э. Доддс пришёл в своё время к парадоксальному выводу: «Великий век греческого просвещения был также, подобно нашему собственному времени, и веком преследований - изгнаний учёных, зашоривания мысли и даже сожжения книг». Однако данная формулировка в такой форме едва ли может быть принята нами. Религиозная нетерпимость так и не стала превалирующей силой в жизни греческого общества. Наряду с только что названными философами, ставшими жертвами гонений, в Афинах в различные периоды истории было немало людей, которые пользовались репутацией закоренелых атеистов и тем не менее не подвергались никаким преследованиям за свои убеждения. Наиболее известны среди них софисты Продик и Критий, великий философ-атомист Демокрит. Безбожниками считались среди современников историк Фукидид и гениальный драматург Еврипид. На протяжении многих лет действующие лица трагедий Еврипида будоражили афинскую публику своими богохульными речами, в которых ставилась под сомнение и благодетельность божества, и его справедливость. Кощунственные рассуждения персонажей Еврипида иногда вызывали столь бурное возмущение набожной части публики, что драматургу приходилось самому выходить на орхестру и успокаивать зрителей. Нам трудно сейчас судить о том, насколько глубокие кони пустили в сознании греческого народа атеистические учения и как много было людей, не верящих в богов. Но было бы ошибкой представлять себе греков каким-то скопищем атеистов или абсолютно безрелигиозным народом. Религиозные верования и обряды, нередко весьма архаичные и курьёзные, довольно долго продолжали играть в их жизни важную роль. К богам обращались во время войны и во время мира. Их призывали на помощь в критических ситуациях и при совершении особо важных поступков, например, вступая в брак или переселяясь в чужие края. Их по-прежнему чтили жертвами и богатыми дарами-посвящениями, которые потом столетиями хранились в храмах или священных рощах. В их честь устраивались празднества, торжественные процессии, спортивные состязания или даже театральные представления. И в IV в. до н. э., и позже религия продолжала сохранять фунда ментальное значение в жизни греческого общества в качестве своего рода духовного стержня, скрепляющего изнутри его основную структурную ячейку - полис.

Следовательно, религиозность древних греков или, по крайней мере, их основной массы не должна вызывать у нас особых сомнений. Но в то же время нельзя не считаться с тем, что это была религиозность особого рода, во многом отличающаяся от религиозности других древних или средневековых народов.

Подобно большинству своих соседей по древней ойкумене, греки представляли своих богов вполне антропоморфными существами. Во всём сонме олимпийских богов мы не найдём ни одного монстра вроде египетских божеств в столь характерном для них полузверином-получеловеческом облике или божественных слонов и обезьян индуистского пантеона. Когда-то такие божества-существа встречались и у греков, но эти чудовища были изгнаны из светлого и гармоничного мира олимпийцев, как рассказывает в своей «Теогонии» Гесиод и некоторые другие поэты, и либо сброшены в пропасть мрачного Тартара, либо выселены куда-нибудь на дальние окраины земли.

Олимпийские боги, несмотря на свою антропоморфность, отличаются от смертных прежде всего своей непомерной физической силой и огромными размерами тела. Когда Афина в одной из батальных сцен «Илиады» взбирается на колесницу Диомеда и становится рядом с героем, чтобы помогать ему в сражении, колесница трещит под чудовищной тяжестью тела богини, - красноречивая деталь превосходства божества над человеком, но превосходства именно материалистического. Глотка Ареса под стать гигантским размерам его туловища: раненый в пах копьём Диомеда, он издаёт чудовищный вопль, равный по силе крику девяти или десяти тысяч воинов. Так же грубо материально Гомер оценивает мощь и самого верховного олимпийца Зевса. На общем собрании богов, похваляясь своей силой, он предлагает другим небожителям попробовать стащить его с неба, ухватившись всем скопом за один конец золотой цепи, другой конец которой будет держать он сам. И конечно, боги превосходят людей не только грубой физической силой. Им доступно многое такое, что явно не по плечу простым смертным. В несколько шагов они преодолевают огромные пространства, пе реносясь с неба или Олимпа на землю и обратно. Они могут также изменить облик человека, в судьбе которого они так или иначе заинтересованы. Боги часто морочат людей, посылая им обманчивые сны или давая двусмысленные предсказания. Они могут даже вмешиваться в обычный ход природных явлений, меняя его по своему усмотрению. Так, Гера в одном из эпизодов «Илиады» приказывает Солнцу зайти раньше положенного ему по природе времени лишь для того, чтобы утомлённые битвой ахейцы смогли наконец отдохнуть. Бог способен вдохнуть в душу героя боевую отвагу и ярость, но он же может и помутить его сознание или совсем лишить разума.

Однако могущество богов далеко не беспредельно. Часто они бывают не способны предотвратить то или иное бедствие, угрожающее им самим или их любимцам. Аполлон, покровительствующий Гектору, помогает ему одолеть его противника Патрокла, но не может спасти его от копья Ахилла. Однако и божества, опекающие Ахилла (Гера и Афина) тоже не смогут уберечь его от роковой стрелы Париса. Могущество богов ограничивает их постоянное соперничество между собой. Их разнонаправленные интересы непрерывно сталкиваются друг с другом, порождая страшные конфликты, за которые приходится платить не только им самим, но и ни в чём не повинным людям. Именно из-за такого конфликта -знаменитой ссоры богинь из-за «яблока раздора» - и началась Троянская война. Более того, во многих эпизодах боги вообще не властны принимать самостоятельные решения, а лишь беспрекословно повинуются всесильному жребию или воле судьбы. Действительно, во многих эпизодах «Илиады» и «Одиссеи» сам Зевс и другие олимпийцы выступают в роли покорных исполнителей велений судьбы. В отличие от людей, они обычно знают о сути этих велений заранее и поэтому стараются удержать слишком ретивых героев оттого, чтобы они их как-то не нарушили, или же, наоборот, убеждают поступить так, как им это суждено уже при рождении. В известной сцене поединка Гектора и Ахилла Зевс, определённо сочувствующий троянскому герою, всегда чтившему его обильными жертвами, и вовсе не заинтересованный в его смерти, в конце концов берёт в руки золотые весы и взвешивает на них жребии обоих противников. Это и решает исход схватки. Создаётся впечат ление, что и люди, и боги живут в мире, где всё заранее предопределено и просчитано некой грозной и, видимо, безликой силой или универсальным законом, который нарушить не вправе ни одни, ни другие.

Привычная для верующего христианина мысль, что Бог любит всех людей и заботится о них, наверняка показалась бы грекам гомеровского времени дикой и нелепой. Они охотно допускали, что у богов могут быть свои любимчики, которых они всячески опекают, стараясь облегчить им жизнь. Некоторым из них удавалось даже попасть на Олимп, например Гераклу и Ганимеду. Один был приравнен к богам за свои знаменитые подвиги, другой - за свою красоту, которой пленил самого Зевса. Однако всё это были лишь исключения, подтверждающие общее правило. Обычно боги людей не любили, не заботились об их благополучии, и более того, весьма охотно устраивали им всевозможные каверзы, обманывали, заманивали в ловушки и вообще всячески вредили. Несправедливость, немотивированная жестокость и низкое коварство богов нередко толкали героев гомеровских поэм на такие поступки и слова, которые в наше время любой искренне верующий человек счёл бы святотатством. Диомед в приступе боевой ярости, к тому же подстрекаемый Афиной, не побоялся поднять руку на Ареса и Афродиту. Гораздо более спокойный и умудрённый годами Менелай, увидев, что Парис, поправший святость его семейного очага, вот-вот уйдёт от наказания, начинает хулить Зевса, полагая, что именно он помешал свершиться правосудию: «Нет никого средь бессмертных зловредней тебя, о Кронион!». Справедливо указывал на этот счёт М. Финли: «По своей сущности гомеровские боги были лишены каких-либо этических качеств. В мире Одиссея этика вообще была творением человека и им же санкционировалась... Олимпийские боги не создавали мир, и именно поэтому они не несли за него никакой ответственности».

Всё вышесказанное не может не высветить один логично вытекающий отсюда вопрос: зачем же греки поклонялись таким страшным, злобным и глубоко безнравственным богам? Но дело в том, что отношение греков к их богам даже в древнейший период их истории не было таким однозначно негативным. Подобно другим народам древности, они воспринимали мир во всей его противоречивои сложности или двойственности, различая в каждом явлении его светлые и тёмные стороны и смирившись с постоянным чередованием света и тьмы в жизни как природы, так и человека. Сообразно с логикой такого мировосприятия божества также поворачивались к ним то светлым, то тёмным своим ликом.

Стремясь обезопасить себя от гнева божества, древние греки на всём протяжении своей истории задабривали их жертвами. Сама церемония жертвоприношения означала, что человек, её совершающий, добровольно отдаёт себя под покровительство того или иного божества, признаёт его силу и власть над собой и рассчитывает на его поддержку и защиту в разного рода делах и начинаниях. Как справедливо заметил В. Буркерт, «страх перед богами есть начало морали», но, опасаясь гнева богов и стремясь по возможности избежать его, греки никогда не валялись перед ними в пыли и прахе, сохраняя чувство собственного достоинства, никогда не знали тех пароксизмов «страха божия», которые буквально парализовали душу средневекового человека, заставляя его то и дело каяться в грехах и с замиранием сердца ожидать часа Страшного суда.

Возникновение олимпийской религии и тесно связанного с ней героического жизнеописания по праву считается величайшим духовным переворотом в истории греческого народа, переворотом, который во многом определил весь дальнейший путь его духовного развития[1]. Сам по себе одарённый, но суетный и легковесный по своей натуре греческий народ оказался неспособным на решающий шаг от языческого антропоморфизма, этого обожествления человека, к подлинному спиритуализму - религии Истинного Бога. Но так ли это на самом деле?

Как мы уж видели, греческая религия представляла собой довольно сложный конгломерат разнородных, иногда весьма несхожих или даже прямо противоположных по своей внутренней сути верований и культов. Некоторые из этих верований явно тяготели к тому, что принято называть спиритуализмом, и уже включили в себя такие важные элементы христианского вероучения, как идеи первородного греха, искупительной жертвы божества, бессмертия души, загробного воздаяния и т. п. Наиболее интересными приме-

ралли ллогут считаться орфическое учение, выросшее из переосмысления дионисийства, и элевсинские ллистерии Деллетры и Коры.

Но необходилло учитывать ещё одно обстоятельство: религии спиритуалистического толка, такие как христианство, иудаизлл, буддизлл, претендуют на обладание душой человека, требуя от него полной саллоотдачи, абсолютного растворения в ауре божества, вплоть до отказа от своего «я». При этолл ллатериальная, телесная часть человеческой личности просто отбрасывается в сторону как ничего не значащий придаток души или, хуже того, - её теллница или ллогила. Все вероучения этого рода по сути своей авторитарны или тоталитарны. В них бог вниллательно следит за каждылл шаголл человека, постоянно требует от него отчёта в своих поступках, сурово карает его за ллалейшее отступление от веры или нарушение нравственных заповедей. Высший сллысл жизни человека здесь лложет заключаться только в служении богу. Для греков такое решение проблеллы сллысла жизни и назначения человека было уже а priori неприелллелло. Они слишколл высоко ценили своё тело и практически не отделяли его от души, как форллу от содержания. Ещё более они ценили свою свободу, как гражданскую, так и человеческую, личную, и не уступили бы её даже саллоллу могуществен-ноллу и ллудроллу божеству. Понятие «раб божий», глубоко укоренённое в сознании каждого верующего христианина, было илл органически чуждо. Форллула Протагора «Человек есть ллера всех вещей», если пониллать её не только как кредо античного агности-цизлла, гораздо лучше отвечала их ллироощущению и взглядалл на жизнь и, в сущности, уже изначально была заложена в их религиозных верованиях.

Прекрасные и холодные, как статуи, боги не любили людей, но и салли не ждали ответной любви от них, не стреллились во что бы то ни стало проникнуть в их души, не требовали беспрекословного соблюдения установленных илли правил и запретов. Судя по вселлу, греков устраивал избранный илли формальный ллетод общения с небожителялли посредством жертвоприношений и вопрошаний оракулов. Благодаря этому обе стороны сохраняли свою свободу по отношению друг к другу.

В послегомеровский период (VIII-VI вв. до н. э.) весь олимпийский пантеон был поделён между греческими полисами. Каждый полис стремился обзавестись своим особым божеством, а иногда двумя или тремя такими божествами. В мифологии этот процесс предстаёт перед нами в зеркально отражённом виде. Согласно одному из мифов, боги, собравшись в Сикионе, поделили между собой все существовавшие тогда греческие полисы. При этом Гере достался Аргос, божественным близнецам Диоскурам - Спарта, Аресу - Фивы, Афине - Афины. Бог-покровитель должен был оберегать доверившийся ему полис от любых невзгод и напастей и всеми доступными средствами обеспечивать процветание и благополучие граждан. В свою очередь, граждане полиса стремились сделать всё возможное, чтобы только удержать в городе покровительствующее ему божество и добиться его благосклонности. В его честь воздвигались храмы на акрополе, на агоре, иногда на особо священном участке за городом. Храм считался постоянным жилищем божества и, можно сказать, обеспечивал ему прочную оседлость на территории полиса. Богам-покровителям посвящались большие всенародные празднества, обильные жертвоприношения, агоны и другие изъявления всеобщего ликования, в которых находило свой выход столь свойственное грекам чувство локального патриотизма, привязанности к своему родному полису. В стране, раздробленной на множество мелких независимых государств, каждое со своим особым пантеоном, со своими мифами и правилами бого-почитания, политеистическая религия просто не могла быть универсальной нравственной силой, обязательной для всех и всех примиряющей. В самую счастливую пору Греции, в так называемый «век Перикла», когда греческое свободомыслие, казалось, справляло свой блестящий триумф и троны богов начали шататься под натиском глашатаев нового просвещения - софистов, многие греки продолжали верить, не особо задумываясь о природе тех божеств, в которых они верили, и не требуя никаких доказательств их разумности и доброты.

Всё это позволяет заключить, что греческая религия по своей сути была уникальна и служит ещё одним подтверждением уникальности античной цивилизации в целом.

  • [1] Андреев Ю. В. Цена свободы и гармонии. С. 327.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >