ШИЗО-ПОТОКИ / КАЧЕСТВА, СРЕЗ/ ВИД СБОКУ: АССИМЕТРИЧНЫЙ СИНТЕЗ, РАЗОМКНУТАЯ ЦЕПЬ ВОСПРИЯТИЯ, СТРУКТУРНОЕ ИСКАЖЕНИЕ

Словарь Делёза и Г ваттари как будто специально составлен таким образом, чтобы не дать повода их заподозрить в каких-либо связях с картезианским дискурсом. Мыслящий субъект как точка абсолютной самодостоверности изгоняется из машинной вселенной и уступает место шизофренику с его децентрированной психикой, который фактически и творит окружающий мир. В конечном счете, это означает отказ от «для-себя» и «в-себе» как онтологических координат, которыми оперирует Сартр: слишком уж очевидна их связь с «мыслящей» и «протяженной» субстанциями. Кажется, употребляемые понятия- материя, потоки желания, органы, машины и т.д. - напрямую отсылают к «в-себе», а для иллюстрации работы желающих машин Делез и Гваттари не брезгуют примерами, которые наследники картезианского дискурса сочли бы «не-философскими», лишенными «метафизической глубины»: текучие телесные субстанции, органические выделения, рефлекторные импульсы. Они нисколько не зависимы от сознания и воли, так что, не обладают никакими необходимыми атрибутами res cogitans. Но так ли эта дистанция безусловна? Так ли терминология Сартра далека от тех понятийных инструментов, которые использовали Делез и Гваттари? В этом предстоит разобраться.

Что такое частичный объект (/ ’objet partiel)! Частичный объект запускает поток желания, но он не является «субстратом», «первоначалом» или «причиной» потока: поток не содержится в нем изначально, чтобы затем быть активированным вследствие каких-то внешних обстоятельств или заложенной внутри него программы. Частичный объект всего лишь производит срез (1а соириге), извлекает {prelever) что- то из потока, создает ответвление, другой поток, который, в свою очередь, будет срезан другим частичным объектом, и т.д. Для чего необходимо это изъятие? Почему бы не предоставить потоку оставаться сплошной, непрерывной текучестью? А потому что в таком случае просто-напросто не возникнет самого желания! Необходимо, чтобы образовалась «сингулярность», единственность, уникальность посреди безразличного, равномерного распределения энергии, абсолютного спокойствия: идеально протяженный поток должен быть «срезан», чтобы запустилось желание, структурой которого может быть только появление уникального, единичного, не сводимого к целому, нарушающего равновесие. Желание- это скандал. Таким образом, желание можно определить как поток, но поток, уже срезанный (coupe) частичным объектом, потому что идеально протяженный бесконечный поток - это абсолютно то же самое, что и его полная остановка. «Конец процесса или его продолжение до бесконечности, которое является абсолютно тем же самым, что и его резкая и преждевременная остановка,- это порождение искусственного шизофреника, того, кого можно увидеть в больнице, жалкого аутиста, произведенного как отдельная сущность»[1].

Поэтому то, что делает поток потоком, наделяет существующее «динамическим измерением» - это срез, который совершают машины- органы, частичные объекты. То есть желание - это, строго говоря, бинарная система срез-поток.

В таком случае что такое «поток» (le flux)? Каково его содержание? Примеры, приводимые Делезом и Гваттари на протяжении всей первой части, не блещут разнообразием и даже наводят на мысль о примитивном натурализме, - сперма, дерьмо, моча, слюна, волосы, кровь... В таком случае и правда, не идет ли речь просто об описании работы человеческого организма с натуралистической точки зрения? Вот здесь-то и обнаруживается принципиальное различие: натурализм предполагает, что органические процессы соотносятся с неким комплексным, целостным объектом (собственно говоря, с биологическим организмом, обладающим функциональной дифференцированной структурой), который может быть идентифицирован и описан, а органические процессы будут представлять различные его свойства, проявления, отсылая к исходной структуре биологического комплекса. В том-то и дело, что процессы - потоки дерьма, спермы, мочи, крови и т.д., зависят от частичных объектов, а не от организма в целом. То есть нельзя произвести натуралистическое описание, где мы обозреваем уже существующие свойства целостного объекта, при этом как бы занимая позицию внешнего наблюдателя, - а все эти свойства относительно нее будут располагаться в зоне видимости, как точки на плоскости относительно некоего центра. Телесные субстанции, рассматриваемые как данные биологического анализа, отнюдь не те же самые потоки, которые являются потоками желания. Потоки желания, шизо-потоки - это те процессы, о содержании которых невозможно НИЧЕГО сказать: поскольку у нас нет идеальной точки, внешней позиции, откуда мы могли бы обозревать всю совокупность протекающих процессов, чтобы приписать их какому-либо целостному объекту. Можно сказать, что такой объект всегда уже выключен из шизофренического процесса, то есть в процессе нет устойчивого, стабильного компонента. Если нет идеальной точки, позиции наблюдателя, то содержание потоков не будет определяемым, как не будут заранее определяемыми их маршруты и сцепления: они получат свое определение только в течении самого процесса. Таким образом, поток - это не метафора, не образ. Поток- это реальность. Поток, содержание которого невозможно определить: его «потоковость», текучесть первична относительно какого-либо содержания, какое ему можно приписать задним числом, заняв позицию наблюдателя.

Любой целостный объект будет создан только post factum, на одном уровне с частями, тот же организм - на одном уровне с органами. Например, только после того, как желающее производство создаст соответствующий социально-экономический режим, чтобы стала возможной диагностика человеческого тела как целостного организма, и понятие «организм» возникнет в качестве продукта общественного производства. А значит протекающий процесс желания должен быть анонимен - у него нет какого-то скрытого содержания, нет субстанции, нет причины. Кровь, сперма, дерьмо, слюна и т.д. станут таковыми только вследствие срезов, производимых частичными объектами, а если их не будет, то мы столкнемся лицом к лицу с чистым, кататоническим телом без органов, о котором ничего невозможно будет сказать, с абсолютно равномерным распределением энергии. Иными словами, если мы все-таки попытаемся занять позицию внешнего наблюдателя относительно потоков желания, то моментально уничтожится сама эта позиция: наблюдатель возможен лишь постольку, поскольку производится срез, поскольку вводится принципиальная неравномерность посреди полного покоя.

Итак, только если кровь, моча, сперма, волосы, слюна и т.д. остаются равно удаленными от некоей идеальной точки, воображаемой позиции внешнего наблюдателя, то это позволит исследователю воспринимать полноту, массивность объекта, охватывать его целиком и сразу: то есть свести связь между ним и изучаемым объектом, говоря сартровскими терминами, к «отношению двух независимых субстанций». Тогда и вправду наблюдатель всегда остается вне изучаемого объекта, сталкивается с его плотностью и непроницаемостью (оппозиция человека и природы). А между тем сплошной, массивный объект натуралистического описания, который можно разглядывать и изучать, анализировать и систематизировать его свойства, совершенно немыслим в шизофреническом процессе, где нет объекта (как данности) и субъекта (как наблюдателя), но есть процессы производства бессознательного, которые не предполагают никакой невидимой дистанции между двумя элементами в гомогенном пространстве. Пока взгляд субъекта якобы достигает границ вещи, преодолевая пространство, уже совершается производственная деятельность, уже глаз как частичный объект, как машина-орган распространяет свою энергию, организует весь мир согласно зрительным механизмам. Таким образом, любое разглядывание и изучение будут актами желающего производства, а не представлением (la representation) наличной данности. «Наверно, каждая машина-орган интерпретирует мир целиком согласно своему собственному потоку, согласно энергии, которая из нее истекает: глаз интерпретирует все в терминах видения, (так же как остальные машины-органы - в терминах... - прим. А.С.) говорения, слышания, испражнения, целования...»[2].

Глаз не представляет, не удостоверяет в рамках повторной операции (re-presenter) наличие какой-либо вещи, а производит реальность и реализует желание, движется им и движет его дальше, к другой машине: глаз видит как поток срезается другими машинами - как увиденное наполняют артикулированная речь, акустические образы, тактильные ощущения и т.д., где ни одна из машин не обладает приоритетом в конфигурировании реальности, но где потоки энергии, срезанные машинами-органами, пересекаются и преобразуют друг друга. Конечно, можно идентифицировать глаз как целостный объект, описать «частоту разрешения», «структуру сетчатки», его функцию в органическом целом и т.д., однако сам этот анализ является следствием работы других органов, которые срезают поток, испускаемый глазом, а следовательно, чтобы санкционировать результат этой операции, потребуется еще одна операция- теперь уже относительно других органов, - которой будет снова задействован глаз и поток зрения, и т.д. до бесконечности. Таким образом, «целостный объект» все время ускользает, рассеивается как мираж, оставляя место игре потоков - их производят и срезают органы, не зависимые от организма (а также от работы механизма, структуры психики, организации социума - любой целостности). Здесь не на что опереться, не найти точки отсчета, которая могла бы гарантировать однородность и стабильность картины мира, но повсюду - частичные объекты, которые срезают потоки, испускаемые друг другом, переворачивают реальность с точки зрения произведенного среза, доминирующей в данный момент интерпретации, не позволяя стабилизировать конфигурацию. Поэтому нет «крена» ни в сторону субъекта, ни объекта, ни в сторону человека, ни природы: глаз как частичный объект - это не природа и не человек, это машина восприятия, она вне подобного разделения - это орган, который еще ни стал ни тем, ни другим. Только потом, на уровне молярных комплексов он эволюционирует в метафизическую машину взгляда, принадлежащего мыслящему субъекту, и в анатомическую машину зрения, в «сознание» и «тело». Весь мир - одна большая фабрика. Нет объекта представления, который желают, есть желание, которое производит все объекты и движет всеми операциями представления.

Если мы сопоставим эту машинерию желания с экзистенциальнофеноменологической конструкцией Сартра, то здесь моментально сталкиваемся с аналогичным ходом мысли: тот же «анти-натурализм», отрицание связи двух независимых субстанций - субъекта и объекта, человека и природы. Любой интенциональный синтез будет следствием «ассиметричного» отношения для-себя и в-себе: для-себя представляет собой не самостоятельный термин, но само отношение к в- себе, а потому здесь не может работать механизм представления (1а representation), связывающий субъект и объект. Ведь между для-себя и в-себе нет никакой дистанции, нейтральной среды, которую надо преодолевать: само для-себя - это и есть дистанция с в-себе. По сути Сартр производит то же самое уничтожение оппозиции человека и природы - но только другим способом, на основе совершенно другой методологии. Там, где Делез и Гваттари говорят об органах - частичных объектах, которые являются следствием неравномерности распределения энергии, фокусируют ее в актах производственной деятельности, запуская работу желания по созданию реальности, Сартр - о для-себя и в-себе. Для-себя нарушает глубокое забвение, вечное безмолвие в-себе через формирование конкретности, поскольку для- себя, будучи только отношением к в-себе, обречено беспрерывно выбирать собственный способ бытия. В результате, что бы ни говорили, но при внимательном прочтении можно отследить общую установку: уничтожить позицию внешнего наблюдателя, обозревающего мир как представленный ему объект, который можно идентифицировать, изучать, описывать его свойства, выводить законы и т.д. Нельзя просто наблюдать - надо уже одновременно ВЫБИРАТЬ или ПРОИЗВОДИТЬ.

Делез и Гваттари начинают с того, что отказываются от дуализмов человек/природа, индустрия/природа, культура/природа и предлагают альтернативу- «прогулку шизофреника», желающее производство реальности. Сартр не менее последовательно движется по пути разрушения дуализмов - шаг за шагом он разоблачает незаинтересованную, не-ангажированную позицию стороннего наблюдателя. Поскольку между для-себя и в-себе дистанция отсутствует, в-себе не может быть представлено в качестве такового непосредственно, а только в своей абсолютной конкретности, то есть - как результат выбора, сделанного для-себя. Эта конкретность, с одной стороны, принадлежит в-себе, а с другой - способ ее раскрытия целиком и полностью зависит от свободного решения для-себя. Так Сартру удается пройти между волюнтаризмом и детерминизмом - доминации наблюдателя над объектом или объекта над наблюдателем: двумя способами объяснения, которые предполагают картезианскую оппозицию мыслящей и протяженной субстанций. И этим понятием, которое обозначает в-себе в его конкретности, является качество (la qualite) - не как свойство отдельной вещи, но как то, через что вещь полностью раскрывается. Качество не принадлежит вещи как собственной субстанции, но образует взаимосвязь с другими качествами: вещь может быть представлена только через эту взаимосвязь, где одно из качеств является способом раскрытия вещи, а другие качества сливаются с фоном, как бы становятся ее «материей» . «... И это абсолютное определение качества как вида сбоку этого принадлежит свободе для-себя; оно не есть, оно как бы находится «в бытии»; именно в этом каждый может удостовериться, поразмыслив, насколько раскрытие одного качества вещи возникает всегда как необоснованность факта, постигаемая через свободу; я не могу сделать так, чтобы эта кожура не была зеленой, но именно благодаря мне она постигается как шероховатая- зелень или зеленая-шероховатость»[3] [4].

Этот ход мысли, по большому счету, выводит экзистенциальную негативность за рамки модели узнавания (la recognition) - составной части механизма представления, которую Делез активно критикует в других своих работах. Это картезианская модель, состоит она в том, что различные познавательные способности субъекта идентифицируют с разных точек зрения предположительно одинаковый объект: это один и тот же объект, который можно увидеть, потрогать, ощутить на вкус и т.д.12 Можно сколько угодно подозревать феноменологию в тайном сговоре с картезианством, но как раз у Сартра по ту сторону качеств не обнаруживается никакого тождественного объекта, объекта-субстанции. Скорее это напоминает разомкнутую цепь, где перцептивные данные одной способности удостоверяются отсылкой к данным другой способности и т.д., скрывая тем самым отсутствие доступа к вещи как таковой, поставив под сомнение само ее существование как целого - даже в виде «пустой формы» или «объекта х». Не случайно для характеристики (условно) целостного объекта Сартр использует даже не понятие, а форму указательного жеста- место- имение «это...» (ceci). Не надо далеко ходить, чтобы найти здесь сходство с функционированием потоков желания, где каждая машина- орган интерпретирует мир согласно собственному потоку, срезая другой поток и срезаясь еще одним потоком, и за этой отсылкой от одной интерпретации к другой не удается обнаружить какой-либо «целостный объект».

По Сартру, точно также выходит, что никакие перцептивные данные (например, визуальные) не обладают приоритетом над другими (тактильными, акустическими, вкусовыми...) - все они равноценны, но при этом не относятся к какой-то нейтральной субстанции, расположенной за их пределами, а за счет собственной взаимосвязи создают концептуальный эффект «общего содержания», нейтральной объективной «материи». Если визуальные данные актуализируются, то для определения целостности объекта используется весь остальной массив потенциальной информации, который и выполняет функцию его материи, субстанции. Скажем, восприятие красного цвета какой- либо вещи будет одновременно восприятием ее формы, вкуса и запаха, но только они воспринимаются не актуально, а в «фоновом режиме», и таким образом объект обретает свою условную целостность только потому, что форма, вкус и цвет остаются вне актуального восприятия, сливаясь в единую неразличимую массу. Строго говоря, субстанция - не основание объекта, субстанция - это функция, которую попеременно выполняют разные качества. Цепь разомкнута, потому что получаемые данные никогда не могут полностью описать объект, образовать исчерпывающий реестр его свойств, растворить его в абсолютном знании, поглотить, захватить само его бытие: всегда остается некий коэффициент неопределенности, область еще не раскрытого, что-то все время наполняет фон, сливается с «материей», а при попытке новой актуализации, раскрытия фона, устранения неопределенности просто всплывает еще одно качество, а все остальные погружаются в фон. Из этой цепи никогда не выйти: единственная доступная описанию реальность - это взаимосвязь качеств, и постоянная жажда обретения всей полноты реальности, достижения Ценности, синтеза для-себя и в-себе. Следовательно, постоянно происходит перезагрузка имеющихся данных об объекте, когда на место одного качества, актуализированного сознанием, заступает другое - как результат тщетного усилия, предпринимаемого для-себя, добраться до ее сущности. Таким образом, в акте восприятия отсутствует целостный объект, обладающий некими свойствами, объект как «трансцендентное единство своих качеств», тот самый объект натуралистического описания. «Это именно кислота лимона является желтой, а желтизна лимона - кислой; едят цвет пирожного, а его вкус - это инструмент раскрытия его формы и его цвета, которую мы назовем интуицией в процессе питания; и наоборот, если я погружаю свой палец в банку с вареньем, его липкая прохлада является раскрытием его сладкого вкуса для моих пальцев. Текучесть, тепловатость, голубоватый цвет, колыхание волн воды бассейна даны сразу одно через другое и как раз такое полное взаимопроникновение называется это»[5].

Я воспринимаю вещь (а вместе с ней и само Бытие) через качества, - то есть только под углом, в определенном ракурсе, только ее вид сбоку (le profile), и это структурное искажение в принципе не устранимо, потому что в противном случае я не увижу вообще ничего- мой взгляд потонет в неразличимости В-себе. Это требование сближает понятия вида сбоку (le profile) и среза (1а соырыге), делает их практически двойниками с функциональной точки зрения: они означают радикальное нарушение равновесия (в поле в-себе и единого сплошного потока аутиста), уничтожение объекта, воспринимаемого сторонним наблюдателем. Связь прослеживается даже на уровне терминологии: если смотришь на что-либо под углом, то ты как будто производишь сечение, срезаешь ее часть. Хотя различие все-таки имеется, оно относится не к выполняемой функции, а к плану, в котором она задействована, но об этом ниже.

Итак, в самом взгляде, устремленном на вещь, записано искажение, позволяющее обойти неразличимость в-себе, - это как отвернуться от ослепительно яркого света, бьющего прямо в глаза, чтобы получить возможность разглядеть те вещи, на которые этот свет падает. Если хотите, качество вещи можно определить как симптом невозможности овладеть полнотой ее реальности, согласившись на компромисс в виде объективного знания об отдельных вещах, «считанной» с них информации. И этот «компромисс» в каком-то смысле является ценой свободы - принять отсутствие собственного основания, недостижимость Бытия, чтобы выбирать, через какое именно качество будет организован процесс восприятия вещей, каким образом будет выстраиваться взаимосвязь их объективных свойств. Или иными словами - под каким ракурсом, с какой позиции я буду смотреть на мир. Надо отдавать себе отчет, что качество - это не вещь, качество - это скорее окно, всегда замутненное и неудачно расположенное, через которое я эту вещь воспринимаю. Именно поэтому, по Сартру, качества вещей обладают исключительной значимостью для достижения субъектом онтологической аутентичности - осознанием собственного выбора, принятием недостижимости Бытия и, как следствие, всей полноты ответственности за собственную жизнь, так как у нее нет другого основания, кроме меня самого. Качество лежит в основе процедуры, которую Сартр называет «экзистенциальным психоанализом», «психоанализом вещей»: именно через их качества, свойства, вроде как имеющие объективный характер, расшифровывается первичный проект для-себя, его фундаментальный выбор. В качестве раскрывается не только и не столько отдельная вещь, но - все Бытие, целиком и полностью. Качество, если хотите, - «симптом» Бытия. Сартр упоминает об экспериментах художников, в частности, Сезанна, согласно которым изменение цвета влечет за собой изменение формы и наоборот, и это происходит «не потому, что они связанны посредством какого-то неведомого закона, а потому что они существуют только на основе одного и того же бытия». Это не значит, что цвет и форма - это различные свойства бытия как некой субстанции и через их познание мы приближаемся к его раскрытию, но напротив, самим фактом своего существования они скрывают бытие, свидетельствуют о его недостижимости, предлагая знание, информацию об отдельных вещах взамен обретения идентичности в-себе, его реального присвоения. Бытие - это как бы точка отсчета, нулевая отметка для цвета и формы, которая координирует качества относительно друг друга, но не раскрывается через них.

Если вдуматься, использование термина «симптом» (как и само обращение к психоанализу) вполне закономерно. Ведь ситуация аналогична психоневрозу, где клиническая симптоматика скрывает отсутствие самой болезни, то есть какого-либо соматического нарушения, а следовательно, в этих симптомах выражается вся болезнь целиком, прочитывается как сообщение, как знаковая система. По сути, она исчерпывается смыслом, который вкладывает невротик в собственное тело, сделав его материальным носителем сообщения, отчаянного и безысходного, посылаемого другим людям. Так же и здесь за качествами не располагается никакого «тождественного объекта», то есть на этот раз речь идет уже об отсутствии субстанции, обладающей этими качествами как своими атрибутами. Таким образом, объективные свойства вещей - в них целиком выражен свободный выбор для-себя, в то время как Бытие остается для качеств недостижимой точкой отсчета, по отношению к которой выстраивается их цепь (которая именно по этой причине всегда остается разомкнутой). Эта цепь качеств, можно сказать, «интерпретация», организуется в зависимости от решения для-себя, его неустранимой спонтанности, но возможна только потому, что оно сталкивается с неартикулируемой, недостижимой идентичностью в-себе, «ядром абсолютной необходимости», и в этом травматическом столкновении раскрывает собственную случайность, отсутствие основания своего бытия.

И если уж зашла речь об экспериментальном искусстве, то «экстремальный» литературный эксперимент под названием «Тошнота», который Сартр с большим успехом выдал за роман, как раз посвящен артикуляции этого специфического опыта: обнаружения через качества - через гладкую поверхность камня, черноту древесного корня и т.д., - существования, которое никогда не может само по себе стать объектом восприятия. Но оно предстает как «коэффициент неопределенности» в поле восприятия, задает импульс для мысли, что открываемых свойств для полного описания в принципе недостаточно, что цепь качеств всегда остается разомкнутой. То есть это не является переходом от акциденции к субстанции, от видимости к сущности, а напротив, свидетельствует об отсутствии субстанции, какого-либо основания для сознания, поскольку любое воспринимаемое качество будет самим Бытием, застигнутым в его абсолютной случайности, а значит Бытие как таковое, в своей абсолютной необходимости, никогда не будет доступно сознанию. «Вот, например, это черное возле моей ноги, казалось, что это не черный цвет, а скорее смутное усилие кого-то, кто никогда не видел черного, вообразить черное и кто, не сумев вовремя удержаться, вообразил какое-то сомнительное существо, за пределами цвета. Это ПОХОДИЛО на цвет, но также... на синяк или на какие-то выделения, на жировой выпот - да и на другие вещи, например на запах, это переплавлялось в запах влажной земли, теплого и влажного дерева, в черный запах, как лаком покрывавший это волокнистое дерево, в сладковатый вкус жеванного волокна. Я не мог сказать, что просто ВИЖУ это черное: зрение - абстрактная выдумка, очищенная, упрощенная идея, идея, созданная человеком. Эта чернота, эта аморфная вялая явь, переполняла собой зрение, обоняние и вкус»[6].

Этот эксперимент назван здесь «экстремальным» постольку, поскольку его можно оценить как результат критической рефлексии художественной прозы над собой, в результате которого последняя начинает всерьез задумываться о «постмодернистском» самоубийстве.

Литература долгое время пыталась примирить сознание и его бытие: создавала образ мира, который приглушил бы конфликты мятущегося, неприкаянного сознания, - обеспечивал единство сознания и мира, их «метафизический компромисс». А Сартр нарушил это незримое табу, вскрыл страшную и непристойную тайну литературы, со свойственной ему бесцеремонностью разоблачил ее «культурное алиби». Если конкретнее, то вместо того, чтобы, как обычно, преодолеть отчуждение сознания от бесформенной инертной материи - с помощью описания какой-либо целенаправленной деятельности, изменяющей структуру мира, чтобы придать этой материи смысл, - он сделал сюжетом их раскол, невозможность их слияния, достижения какого-либо трансцендентного смысла по ту сторону переживаемой сознанием драмы. Он демонстративно и нагло выставил на всеобщее обозрение тайные, практически интимные отношения человека и его существования, о которых принято замалчивать, скрывая как нечто постыдное факт непосредственного соприкосновения с вещами. Дело в том, что их покорность, вязкость, молчаливость, грубость, шероховатость и проч. ускользают от всех проектов и желаний в собственное измерение, порождают призрак зловещей и назойливой, чужеродной для сознания среды. Не надо думать, что в концовке романа Рокантен превращается в писателя, - напротив, выясняется, что внутри каждого писателя скрывается Рокантен. И это было неприемлемо не потому, что доказывало бы бессилие человека и разрушало «абстрактный гуманизм» буржуазного сознания, но потому что в результате разрушается сам образ мира, создаваемый литературой, его успокаивающая монолитность и стабильность, ибо восприятие вещей больше не опосредуется через какую-либо деятельность, и они предстают сами по себе, избегая навязываемого им образа. Раскол сознания и его бытия - не «идейное содержание» романа, а скорее отказ от воспроизведения какого-либо содержания ради уничтожения легитимности позиции читателя - ибо вещи больше не поддаются упаковке в литературную форму, не являются носителями некоего образа мира. Так дискредитируется установка сознания использовать все формы социального права, прикрываться ими, чтобы избежать ощущения радикальной необусловленное™ и тем самым раз за разом отказываться от собственной свободы. То есть целью этого эксперимента было не создание новаторской эстетической формы и даже не трансляция какого-то особого «философского» содержания, но воздействие на саму социальную ситуацию, в рамках которой происходит определение статуса, присвоение и восприятае художественной прозы.

В самом деле, литература социализируется как «произведение искусства» и таким образом становится элементом повседневности, специфическим объектом потребления. Однако образ мира, создаваемый литературой, формируется в той мере, в какой писатель как раз способен отойти от позиции стороннего наблюдателя, его «аналитического» взгляда, она же- позиция потребителя, обыденного сознания, вознесенная в буржуазном обществе до статуса «абстрактного индивида», и уловить цепь качеств, которая всегда уже присутствует в восприятии, но не опознается обыденным сознанием как его собственный продукт. Сознание потребителя настроено на поглощение вещей, их «эпистемологическое переваривание», а потому не фиксирует зависимость раскрытия мира от собственной свободы, и сталкивается с самим собой только при восприятии произведения искусства, словно на очной ставке. Тогда потребитель с удивлением и некоторой тревогой открывает самого себя, - и даже готов платить, как он платит за чашку кофе, чтобы через этот символический акт сохранить свою «аналитическую» позицию, поддерживать дистанцию с этим образом, объективируя образ самого себя как потребляемый товар и присваивая его вещественную форму. Сартр просто использовал в своих целях парадоксальность и противоречивость этой ситуации. То, что всегда было совокупностью чисто эстетических приемов, а именно - «особенности стиля», способы «художественного описания», «конструирования образов» и т.д., дарящие читателю эстетическое наслаждение, - Сартр сделал содержанием романа, поместил сознание персонажа внутрь «описаний», в самую гущу образов и предоставил ему возможность их деформировать, воздействовать на их структуру, но не воспринимать как статичную конструкцию, внутри которой он должен действовать. Эта художественная реальность принадлежит не автору, а персонажу, - и ее текстура целиком зависит от принимаемых им решений. В результате опознается и реанимируется разомкнутая цепь восприятия, взаимосвязь качеств - ибо читателю уже сложно поддерживать дистанцию с произведением, где прямо декларируется зависимость способа раскрытия мира от свободного выбора. Это операция по рассекречиванию литературной техники, чтобы создать максимальное неудобство при чтении, спровоцировать перцептивное расстройство - в конечном счете, вызвать у потребителя резкую реакцию отвращения к самому акту потребления произведения искусства. Это уже не «фига в кармане», а скорее детонатор, с помощью которого границы обыденного сознания разносятся в клочья, стоит только потенциальной жертве раскрыть книгу. В этом плане «Тошнота», несмотря на непривычно скромную позицию самого автора, - это безусловное и категорическое самоотрицание всей предшествующей литературы. А заодно и сомнения в возможностях грядущей, - потому как этот эксперимент в рамках самой литературы, по всей видимости, неповторим. В том числе и самим Сартром - если вспомнить «Дороги свободы». Кажется, это был фокус, который можно проделать только один раз.

Так или иначе, но опыт необусловленного сознания в чистом виде получил отражение в рамках литературы и этого достаточно, чтобы отныне его безошибочно фиксировать: я пытаюсь обнаружить необходимость своего бытия, как-то обосновать свое существование, ассимилировать свойство в-себе, его застывшую и затвердевшую полноту, его способность быть основанием себя, то есть - пытаюсь достичь Ценности. Но окружающий мир не дается, ускользает от меня, ибо куда бы я ни бросал свой взгляд, это будет отсылка от одного качества к другому: их единство недостижимо, они не образуют между собой никакого тождества, чтобы позволить мне достичь их общего основания. По этой причине абсолютно неустранима случайность моего присутствия именно здесь и сейчас - мне ни за что не найти необходимость, никогда не обнаружить точки наблюдения, где бы мир раскрывался мне во всей своей целостности.

В результате, воспринимая что-либо, я одновременно с этим переживаю свою радикальную негативность, исключенностъ из того, что я воспринимаю: «я не есть это...» как базовый механизм восприятия («внутреннее отрицание»), без всякой возможности быть чем-то, обрести спокойную самодостаточность, произвести искомый синтез с в-себе. Человеческое сознание сталкивается с совершенно чужеродной средой, с которой оно не совпадает, в которой ощущает себя излишним. Качество ни к чему не отсылает, кроме другого качества, и заставляет сознание беспрерывно переживать эту радикальную невозможность ассимилировать воспринимаемое, включить его в себя, заставляет ощущать свою необоснованность перед избыточной, густой, вязкой и непримиримой полнотой существования[7].

  • [1] Deleuze G., Guattari F. L’Anti-CEdipe. p. 11.
  • [2] Deleuze G., Guattari F. L’Anti-CEdipe. p. 12.
  • [3] У Сартра здесь имеет место двойная операция: сначала он определяетвещь, «.это» на фоне мира, а затем качества на фоне «этого». Но судя потому, что Сартр не единожды подчеркивает, что любое качество естькачество всего бытия, а не отдельной вещи, и даже строит на этом«экзистенциальный психоанализ», то следовательно, различие этих моментовсуществует только в абстракции, и речь идет сразу об определении качеств нафоне мира, но не сначала определяется «это», вещь, чтобы потом через негораскрыть качества.
  • [4] 1 Sartre J.-P. L’Etre et le Neant. p. 237-238.
  • [5] Sartre J.-P. L’Etre et le Neant. p. 235-236.
  • [6] Сартр Ж.-П. Тошнота// Стена. - Москва: Издательство политическойлитературы, 1992 с. 133-134.
  • [7] Собственно, поэтому Сартр и настаивает на категории негативности и,как следствие, на характеристике акта восприятия через механизмвнутреннего отрицания - «я не есть это...». Хотя, например, Мерло-Понтиразрабатывает экзистенциальную феноменологию без этой категории,фактически редуцируя ее к языковому обороту «сознание есть сознание вещи,и ничего, кроме этого» (Merleau-Ponty М. Le visible et Pinvisible. Paris :Gallimard, 1999. P. 96). Но может быть это свидетельствует не о поспешностиСартра, сделавшего из языкового оборота онтологическую категорию, а отом, что Мерло-Понти до конца не оценил онтологическое значениенегативности?
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >