ШИЗОФРЕНИЯ / ТОШНОТА, БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ / СОЗНАНИЕ, ШИЗОИДНОЕ ТЕЛО / ТЕЛО ДЛЯ-СЕБЯ, МЕТА-МОДЕЛИРОВАНИЕ / АНГАЖИРОВАННОСТЬ: ОТ ЭТИЧЕСКОГО ВЫБОРА К ПЕРМАНЕНТНОМУ СДВИГУ РЕАЛЬНОСТИ

Теперь можно взять примеры, приведенные Сартром, и предложить примерный перевод его понятийного аппарата на язык Делёза и Гваттари, чтобы стало до конца ясно о чем идет речь:

  • • машина «{глаз-) желтизна - {рот-) кислота»;
  • • машина «{палец-) клейкая прохлада - {рот-) сладкий вкус»;
  • • машина «{рот-) вкус пирожного - {глаз-) цвет, форма».

Рот, глаз, палец - это машины-органы у Делёза-Гваттари, которые конфигурируют реальность, срезая потоки, испускаемые друг другом. А желтый цвет, клейкость, кислый вкус - та самая «информация», которая испускается и срезается органами, то есть - потоки. При этом у Сартра из конструкции как бы «выпадает» орган-частичный объект.

Попробуем разобраться почему. Это вовсе не потому, что для него речь идет об интенциональном синтезе сознания, а органы тела - это не более, чем «органы тела другого». Вспомним, что у Делёза и Гват- тари вовсе не имеется ввиду орган как объект мира, ибо шизофренический процесс не предполагает модели биологического организма, и органы не приписаны некому целостному завершенному единству, а следовательно, орган - частичный объект не может быть отождествлен с «объектом мира». В самом деле, машина-орган нигде не наблюдается, не рассматривается, подобно органам трупа в анатомическом театре, - такой абсолютно внешней точки наблюдения просто не существует. Напротив, орган - частичный объект является функцией желающего производства, в рамках которого только и могут быть сформированы всевозможные позиции наблюдения, формы субъективности (в том числе и позиция патологоанатома, расчленяющего тело на органы, - образ, который Сартр использует для демонстрации феномена тела-для-другого). Орган - частичный объект - это не объект восприятия, а необходимая часть самого акта восприятия, принадлежащая не организму, а телу без органов. Невозможно увидеть орган - частичный объект, напротив, это орган - частичный объект видит (или слышит, осязает, пробует на вкус и т.д.) - применительно к его работе можно лишь говорить об умножении способов восприятия. Поэтому причину надо искать в другом.

Сартр определяет работу глаза и рта, центров обработки визуальных и вкусовых ощущений в рамках схемы восприятия «актуальный объект - фон», где желтизна лимона, воспринимаемая глазом, и кислота, ощущаемая во рту, могут меняться местами в зависимости от решения для-себя, способного «переключать» фон. А Делез и Гватта- ри рассматривают обработку визуальных и вкусовых ощущений как процесс, где поток зрительной информации срезается органами вкуса, создавая новый поток вкусовых ощущений. Но когда Сартр пишет, что «едят также цвет пирожного», но при этом если «переключить фон», то будут «видеть вкус пирожного», и конкретность в-себе («это...») определяется «взаимопроникновением качеств», то он фактически говорит о том же самом - что каждая воспринимающая способность обрабатывает данные другой способности и т.д. И что самое главное, при этом не существует объективной нейтральной инстанции, которая бы суммировала и обобщала всю полученную информацию, - ни одна из способностей не может выносить окончательный вердикт, чем будет являться вещь. Это принцип «разомкнутой цепи», о котором шла речь выше. Постоянное мелькание «фон-объект», беспрерывная передача данных от одной способности к другой, и этот процесс никогда не прервется актом идентификации объекта, обнаруженного по ту сторону своих качеств. Потому что никогда не получится включить его в себя и «переварить», овладеть его плотностью и самодостаточностью. Вместо этого раз за разом будет констатироваться невозможность для субъекта перейти от случайного качества к его основанию, к самому бытию качества, и это будет означать крах «метафизического усилия». «В каждом восприятии качества имеется, в этом смысле, метафизическое усилие избежать нашего удела, прорвать оболочку ничто вокруг «имеющегося» и проникнуть в чистое в- себе. Но очевидно мы можем только постичь качество как символ бытия, которое от нас полностью ускользает, хотя оно полностью здесь, перед нами...»[1].

Принцип «разомкнутой цепи» - общий, но различие состоит в фазе действия этого принципа. Делёз и Гваттари описывают преодоление оппозиции человека и природы в неструктурированном множестве желающих машин - как органы - частичные объекты срезают потоки и расширяют реальность, умножают способы ее восприятия и конструирования. Сартр же задается вопросом почему «поступающая информация», то есть эти самые потоки, не может быть непрерывной, почему всегда будет присутствовать не вписанный в процесс, излишний, неопределенный фактор, на существование которого указывают получаемые данные, но о котором они ничего не могут сообщить и не могут обеспечить к нему доступ. Это Бытие - само по себе, в-себе - оно всегда здесь, совсем близко, но при этом абсолютно недостижимо. Оно словно бы встревает в акт восприятия, как кость, застрявшая в горле. Иначе говоря, если Делёз и Гваттари говорят о том, как восприятие постоянно увеличивает свои возможности, организует все новые позиции наблюдения и способы обработки информации, то Сартр - как происходит расщепление внутри перцептивного поля, и с этого момента оно никогда не будет полностью охвачено восприятием, так как где-то посреди него зияет невидимая трещина, в которую раз за разом проваливается наш взгляд, не фиксируя абсолютно ничего, будто слепое пятно на сетчатке глаза. Разрыв коренится в самом акте восприятия, а не в объективном мире - который, к слову, и становится «объективным» именно в силу этого разрыва. Фактически в этом пункте происходит очная ставка между декодировкой потоков желания и опытом разрыва с собственным бытием, между шизофренией и тошнотой. И результат этой встречи, в первую очередь, будет состоять в том, что шизофреник узнает в опыте разрыва условие своего существования. В самом деле, прежде чем он осознает свое «продырявленное» тело, подключенное ко всему миру и пронизанное потоками, инсценирует разрушение организма, своего тела-объекта, необходимо создать условия, чтобы потоки стали срезаться, а не сливались в едином бесконечном токе аутизма. Разрыв с собственным бытием необходим, чтобы возникла сама неравномерность распределения энергии, образовалась уникальность, «сингулярность», нарушение абсолютной симметрии, то есть чтобы начали работать те самые органы - частичные объекты, которые будут срезать, т.е. воспринимать, обрабатывать и воспроизводить в новой форме поступающую информацию.

Это и есть описанная Сартром ситуация онтологического раскола - она предшествует безумной вакханалии желающего производства. Но только не линейно, хронологически или исторически, - ибо она не прекращается в какой-то момент, чтобы уступить место шизофренической декодировке, а продолжает действовать, беспрерывно воспроизводиться под разрастающейся сетью потоков желания. Качество воспринимается именно потому, что для сознания невозможно нигде обнаружить основание собственного бытия, охватить его целиком и полностью. Любое воспринимаемое качество - это только бытие в его случайности, «симптоматика», смысл которой не раскрыть, ибо невозможно занять нейтральную позицию, встать на точку зрения «метафизической необходимости», каким-либо образом обозреть материальную субстанцию, включившую в себя сумму всех качеств. Это и есть асимметричность, когда мы не можем добраться до сердцевины вещи, все время натыкаясь на «вид сбоку». Этот онтологический раскол, эта тошнота как непосредственная реакция для-себя на странную, чужеродную среду - предпосылка шизофрении. Сартр описывает условия, то, что делает возможным введение неравномерности, асимметрии в сплошную непрерывную текучесть, которая еще не срезана, не стала потоком.

Тем не менее было бы излишним упрощением свести взаимодействие двух опытов к простой линейной последовательности, где один опыт - условие возможности другого. Тем более это опять бы навело на мысль, что имеет место некий «прогресс» или, наоборот, «регресс». И хотя машинерия желания была бы невозможна без опыта необусловленного сознания, но она, во-первых, ретроактивно воздействует на собственные предпосылки, и таким образом, модифицирует исходный опыт, - поэтому не является «регрессом», а во-вторых, при этом остается в его пределах, не отменяет его, - потому не может считаться «прогрессом». Надо уловить эту искаженную, запутанную связь, образованную онтологическим расколом и шизофренией. В рамках исходной концепции (экзистенциальной негативности) формируется специфическая модель (шизофрения, декодированное желание), которая зависит от нее, так как получает от концепции постоянный импульс к собственному возобновлению (переживание неравномерности, разрыва с собственным бытием), но зато в эту модель заложена возможность вытеснить импульс, стереть память о его воздействии и создать «автономное» понятийное измерение (концепция машинного бессознательного, шизоанализ). Иными словами, открытие машинного бессознательного - это операция в рамках концепции экзистенциальной негативности, в результате которой открытая модель получает возможность обособиться, занять самостоятельную позицию, полностъю опровергающую свои базовые предпосылки. Но при этом, что не менее важно, она не может избавиться от потребности в получении импульса со стороны этих предпосылок, чтобы продолжать свою подрывную деятельность. И в самом деле, чтобы не впасть в аутизм, не раствориться в сплошной текучести, «интенсивности^», занимаясь производством, организацией и потреблением потоков желания, требуется постоянно поддерживать неравномерность распределения энергии, взаимодействовать с источником нестабильности, раскола. Таким образом, шизофренику, чтобы не угодить в клиническую ловушку, не превратиться в несчастного аутиста, необходимо сохранять недостижимость в-себе (поддерживать «вид сбоку», Бытие в его случайности) в качестве своей предпосылки, - это легитимирует обращение к автоматизму бессознательного и позволяет производить срез. Иначе говоря, чтобы не попасть в психиатрическую лечебницу, шизофреник должен оставаться Рокантеном, а тошнота- это как бы предохранительный клапан, специальный защитный механизм, позволяющий балансировать на грани пропасти, не скатываясь в аутизм. После этого можно сколько угодно выказывать презрение к «нигилистической теории желания», фигурирующей в том числе и у Сартра, с высоты своей неуязвимой машинной телесности, которая встроена в пассивные синтезы реальности, а не противопоставлена ей как бессильный, тщетный порыв проникновения в сущность Бытия, обретения метафизической необходимости. В результате онтологическая нестабильность как источник импульса для шизофреника провоцирует собственное отрицание. И чем сильнее действует импульс - тем выше стремление к его вытеснению. Это тип отношения, широко известный под именем отрицательной обратной связи.

Это уже можно принять как факт: шизофреник ускользает от безнадежного, но неизбежного стремления достигать в-себе, предает его забвению, чтобы целиком отдаться стихии декодированного желания. Это совершенно невозможно на уровне сознания, замкнутого в переживании своей необусловленности, но машинное бессознательное как раз и не требует обращения к опыту сознания, а вполне может напрямую обратиться к телесному опыту, который освобождается от оков какой-либо «духовной сущности», «автономной воли». Он больше не отгораживается от любых внешних воздействий, а автоматически, как машина, реагирует на протекающие процессы, исключая из работы инстанцию «сознания», вынужденную постоянно выбирать способ бытия, ввиду своей полной необоснованности. Впрочем, если принять во внимание обусловленность шизофрении, ее зависимость от пережитой драмы онтологического раскола, то в данном случае отношения между сознанием и бессознательным оказываются как бы перевернутыми. Теперь уже не бессознательное несет в себе истину сознания, образует его более глубокий уровень, но наоборот, сознание составляет «сущность» бессознательного, делает возможным его функционирование. А уже задним числом все аномалии, отклонения от основного сценария работы сознания будут реконструированы в качестве отдельной инстанции под именем «бессознательного», то есть некоей таинственной силы за пределами сознания, «подавленной», но постоянно стремящейся вырваться наружу.

Итак, речь пойдет о телесном опыте, - точнее, о том теле, что принадлежит шизофренику: о теле шизоидном, полностью встроенном в потоки желания, никак не защищенном от воздействий извне. Мое собственное тело, которым я владею, полностью деконфигурируется, его границы теряются во внешней среде. Если сознание ставит своей целью создать неподвижную монолитную целостность, произвести невозможный синтез в-себе и для-себя, то шизофрения, обращаясь к автоматизму бессознательного, провоцирует не только признание невозможности этого синтеза, но и разрушение самой,мысли о его необходимости, так как один из элементов синтеза, а именно - в-себе, больше не принимается в расчет. Для-себя раз и навсегда отказывается от достижения «онтологического идеала», от преодоления постоянной нехватки (порывая заодно с пресловутой «нигилистической концепцией желания»), трансформируя собственное тело в чистую телесность, делается не отличимым от окружающей его среды, - поскольку нет больше того, что требуется присваивать: нет в-себе, с недостижимостью которого сталкивается для-себя, нет идентичности и завершенности, в которых оно испытывает нехватку. Парадокс, нонет Бытия. Только не как «трансфеноменального основания», скрываемого феноменами (это в принципе невозможно в связи с угрозой полного распада реальности), а напротив, как феномена, раскрывающегося в состояниях тошноты, тоски, скуки и т.д. - то есть как того, что составляет саму сущность опыта недостижимости, того, с чем и переживает разрыв сознание, раз за разом возобновляя свое метафизическое усилие.

Как тело, принадлежащее для-себя, претерпевает эту трансформацию - отдельный вопрос. Ведь Делёз и Гваттари много внимания уделяют конфликту шизо-тела с организмом, но не его двусмысленной связи с телом для-себя. Поэтому теперь по порядку - организм, тело для-себя, шизоидное тело.

Организм или тело-объект - это защитная оболочка, «кокон», который обеспечивает герметичность субъекта, закупоривает его, отделяет от внешней среды. Взаимосвязь между органами позволяет фильтровать многочисленные воздействия извне, а при нарушении этой взаимосвязи, разрывах в функциональной органической цепи фильтр дает сбой. Тогда слабеет защита, организм получает повреждения, и если не принять необходимые меры, то процесс может продолжаться вплоть до прекращения функционирования и полного разрушения тела. Соответственно, необходим тот, кто будет фиксировать тело как некий целостный объект, постигать законы функциональной взаимосвязи между органами и определять степень патологии, если эта связь нарушается, - позиция наблюдателя, та самая точка зрения патологоанатома.

Тело для-себя - это точка зрения на мир, ракурс его восприятия, которая не зависит от физиологии, поскольку сохраняется при любой организации тела: это просто перцептивная позиция, на которую указывают объекты мира. Эта точка зрения, в отличии от позиции субъ- екта-наблюдателя, никогда не бывает абстрактной, «незаинтересованной», а всегда связана с каким-то аффектом, переживанием, первичное из которых - тошнота («постижение бесцветной случайности, чистое восприятие себя как фактического существования»). Боль, раздражение, неудобство, удовольствие, отвращение и проч. - все эти аффекты не отсылают к физиологии, но все объекты предполагают их в качестве собственной меры- настолько тяжелые, что причиняют боль, настолько жесткие, что вызывают неудобство и т.д. То есть тело для-себя является «нулевым измерением» для характеристики объектов мира, и не несет в себе никакого «внутреннего» содержания: то, что я чувствую, - это не боль моей руки, но характеристика объекта, слишком тяжелого для меня. Я всегда ощущаю вещь, но не свое тело. Тело для-себя - постоянно отодвигаемая граница, избегающая в принципе какого-либо соприкосновения с внешней средой в качестве протяженной субстанции. Мы никогда не сделаем тело для-себя объектом восприятия, но, напротив, воспринимаем остальной мир сквозь него. Ведь, по существу, это легкое помутнение, полупрозрачная пленка нашей боли и раздражения, прохлады и влажности, тяжести и усталости и т.д. Только если убрать эту пленку, это мутное пятно аффекта - мы не сможем больше ничего увидеть, потому что эти аффекты как раз и являются восприятием мира «под углом», «сбоку», не допуская прямого - столь желанного и при этом неминуемо катастрофического - столкновения с в-себе.

В то же время шизоидное тело, рожденное психозом, - это тело проницаемое, встроенное в потоки, слившееся с реальностью, включившее в себя стихии и ландшафты, наполненное в равной степени как светом небесных звезд, так и кружащейся в воздухе дорожной пылью. Все внешние объекты присвоены и стали его дополнительными органами. Или индивидуальное тело растворилось в универсальном теле вселенной - неважно. Однако недостаточно указания, как это было бы в случае с организмом, что при шизофрении стерта грань между «внутренним» и «внешним», и тело целиком экстериоризиро- вано, открыто вовне. У тела для-себя и нет никакого «внутреннего», чтобы оно пересекало грань, отделяющую тело от внешней среды. Фактически оно не обладает кожей, защитной поверхностью, как и шизо-тело: непроницаемое и плотное существование переполняет для-себя, обступает со всех сторон, заливает его до краев, избыточное и разомлевшее, оно повсюду, и никуда от него не спрятаться, потому что у тела для-себя нет «глубины» в отличие от организма. Так что, дело тут в другом.

Шизофреник, иногда буквально - если речь вдет о клинической шизофрении - сдирает с себя кожу, проделывает дыры в собственном теле, поскольку так он раскрывает себя навстречу внешней среде. Однако, видимо, у этой процедуры есть еще и другой смысл: здесь ценность имеет также сам процесс, а конкретно - шокирующий эффект от снятия кожи, обнажения собственных внутренностей, - достаточно вспомнить провокативный стиль «Анти-Эдипа», его специфический словарь и выбор наглядных примеров, чтобы в убедиться в важности этого эффекта для Делёза и Гваттари. Тело для-себя образует условие восприятия, «угол зрения», в рамках которого для-себя сталкивается с неопределенной случайностью, с бесцветностью и тошнотворностью своего существования. В то время как шизофрения, производя указанную операцию, деформирует сам способ восприятия, не позволяя удерживать наблюдаемый объект в фокусе, словно бы сбивая сенсорные настройки.

Если тело вскрывает патологоанатом на операционном столе,- сдирает кожу, достает органы и т.д. - то это просто тело-объект посреди моего бытия-в-мире, тело со своими качествами, обращенное своей пассивной инертностью к моим возможностям, и его можно спокойно изучить, чтобы получить о нем некое позитивное знание. То же самое, если, например, вскрытие производит врач, чтобы оказать самому себе медицинскую помощь, - все равно он воспринимает свое тело как тело-объект, на время операции оно больше не является его собственным. А вот шизофреник вскрывает именно тело для-себя, «Я-тело», а это имеет уже совсем другие последствия. Он вовсе не стремится получить знание о наблюдаемом объекте, но напротив, он вводит дополнительный, зачастую ужасающий, объект восприятия. Внезапно это мутное пятно аффекта, сквозь которое я смотрю на мир, начинает обретать контуры, что-то мелькает на периферии зрения, расфокусируя тем самым восприятие. Как чудовища, спрятавшиеся в темных углах комнаты, но исчезающие на свету. Кровь, сперма, дерьмо, моча, камни в почках, желчный пузырь и т.д. - это сама реальность желающего производства, не доступная ясному незамутненному взгляду, и она не подлежит объективации, а напротив, вторгается в работу восприятия, чтобы дискредитировать какое-либо «объективное» знание, расфокусировать стандартный перцептивный акт. Пока шизофрения продолжает свою подрывную деятельность, перечисленные примеры - это не целостные объекты, изучаемые физиологией, а именно частичные объекты, застигнутые с поличным где-то на периферии восприятия и провоцирующие расстройство сенсорного механизма. Это фантазматическая реальность, органы, отделенные от тела, вызывающая постоянную озабоченность со стороны клинического шизофреника (содрать кожу, чтобы извлечь органы, избавиться от них), или уровень машинного бессознательного, безличного и «автоматизированного» желания - если речь о шизофренике «состоявшемся», подключенном к социальному полю, о революционном субъекте (содрать «молярную оболочку» с социума, чтобы освободить молекулярные взаимодействия и с их помощью избавиться от репрессивного аппарата угнетения).

Здесь шизофрения находится буквально в полушаге от сартров- ской тошноты. Указание Сартра на этот счет недвусмысленно: тошноту не следует понимать как метафору, но она является реальным основанием для всякой «эмпирической тошноты», когда происходит столкновение для-себя с его собственной случайностью, фактичностью (и приводит примеры вполне в духе Делёза и Гваттари - гнилое мясо, кровь, экскременты). Однако действия шизофреника, когда он сдирает кожу и обнажает собственные органы, способны у кого угодно вызвать рвотные рефлексы, - кроме самого шизофреника. Дело в том, что шизофрения - это как раз попытка избавиться от тошноты: содрать кожу, продемонстрировать органы - все это для того, чтобы не дать возможности переживать собственную случайность, избежать всякого соприкосновения с нею, ибо теперь сами условия созерцания имеют ту же природу, что и созерцаемое, - обнажается громоздкая механика перцептивного процесса (глаза, нервы, кровеносные сосуды и т.д.). При этом не реанимируется точка зрения наблюдателя, чтобы снова воспринимать тело как анатомический объект, - оно остается моим собственным, телом для-себя. Образно говоря, минус на минус дает плюс, фактичность (условий существования) аннулируется фактичностью (перцептивного акта) - после произведенной операции нет того, кто мог бы переживать недостижимость в-себе, невозможную «метафизическую необходимость», испытывая глубокое отвращение к собственной случайности. Уже можно, вслед за Генри Миллером, цитируемым в «Анти-Эдипе», смело признаваться в любви менструальному потоку или переживать столкновение с абсолютом, ощущая собственные внутренности как «огромный шизофренический поток»[2]. В принципе, теперь допустимо все - шизофреник, в отличии от Ро- кантена, не испытывает тошноты. Бесконечное машинное наслаждение вместо отвращения к своему неоправданному бытию.

Таким образом, ликвидируется то, что принуждает меня осознавать свое существование: «угол зрения», позиция созерцания, на которую указывают воспринимаемые мною объекты. Происходит ее фрагментация ее на бесконечное множество занимаемых позиций. Таким образом, если тело для-себя - это обозначение того факта, что для-себя каким-то образом расположено в мире, что есть некая точка отсчета, которая является условием созерцания, то это странное и парадоксальное шизо-тело - все точки отсчета сразу, отсутствие стабильной конфигурации телесности вообще. Шизо-тело - это все возможные позиции тела для-себя, которые оно могло бы занимать. Разумеется, не в том смысле, что я могу теперь каким-то мистическим образом вселяться в Наполеона, Цезаря, медузу, звезду, амебу или растение, - так как в этом случае сохранилась бы единая, целостная позиция созерцания, которая бы просто перемещалась в другие условия. Но из моего тела для-себя, из моей позиции восприятия на мир может смотреть КТО УГОДНО. Мое тело больше мне не принадлежит - в него может вселиться любое существо. Посторонние голоса, другие личности, которые шизофреник в себе ощущает, - то, что в психиатрия определяет как «расщепление личности», а Делёз и Гват- тари - как «отсутствие исходной идентификации». Мир открывается как бесконечное размножение и наложение ракурсов, точек зрения, мир раздробленный, фрагментированный и не нуждающийся в единстве. И внутри него можно существовать - не для того, чтобы осознать его чужеродность и взять на себя всю полноту ответственности за собственное бытие, но именно переживать его раздробленность, не выходя из состояния «психического автоматизма», все время находиться в этой пульсирующей точке рождения новых вселенных, обретения новых форм тела. Эта трансцендентальная точка - просто тело, телесность как таковая. Шизо-тело.

Если подводить итоги, то, с одной стороны, шизофрения формирует образ фрагментированной реальности, множества, не редуцируемого ни к какой целостности. Но с другой - именно возможность создания любого «образа реальности» заложена изначально в теоретический базис онтологии Сартра (фундаментальный проект бытия-в- мире определяет спектр возможностей для-себя, совокупность его ориентаций и тем самым открывает комплекс взаимосвязей между объектами, «цепь качеств»). Это, конечно же, не имеет ничего общего с метафизическим волюнтаризмом, когда субъект является основанием реальности и обладает способностью произвольно ее конфигурировать. Но реальность, будучи в-себе, никогда не является субъекту как полностью раскрытая, явленная в своей сокровенной, глубинной сущности, а всегда воспринимается «сбоку», «под углом», а значит обращена к свободе для-себя, которое делает выбор каким образом она будет раскрываться. Раскрываться, уточним, до бесконечности, никогда не достигая предела, все время отодвигая момент соприкосновения с оголенной, чистой реальностью, реальностью «без образа». В итоге, концепция экзистенциальной негативности включает в себя буквально все возможные способы моделирования. Это то самое «мета-моделирование», которое Гваттари позднее будет считать отличительной чертой шизоанализа[3], имеет место еще в экзистенциальном психоанализе. Но только у Сартра сама эта процедура выбора «образа реальности» выводится за рамки онтологического описания, так как носит исключительно этический характер, а у Делёза и Гваттари, напротив, она является каркасом самой понятийной конструкции, ибо заимствована у Сартра для того, чтобы устроить своего рода короткое замыкание в его системе, обратить ее же инструменты против нее самой. Это такой уникальный способ моделирования, где парализуется работа исходной концепции, где все «образы реальности» оказываются одинаково возможны, накладываются, наслаиваются друг на друга, фрагментируют до бесконечности бытие-в-мире. Это происходит потому, что у Сартра в концепцию вписана недостижимость чистой реальности, онтологический раскол, и субъект, не имея возможности принять и ассимилировать собственное бытие, вынужден постоянно выбирать способ бытия, а значит и попутно конструировать тот или иной «образ реальности». В то время как шизофрения не принимает в расчет эту недостижимость, а потому делает акцент именно на функции сдвига реальности, то есть на этом самом «мета-моделировании», ускользая от проблематики этического выбора. Так шизофреник избегает ангажированности, которую Сартр считает родовым признаком человеческого удела.

И поэтому, если быть до конца последовательным, то...:

  • машина «(глаз-) желтизна - (рот-) кислота»;
  • машина «(палец-) клейкая прохлада - (рот-) сладкий вкус»;
  • машина «(рот-) вкус пирожного - (глаз-) цвет, форма».

Именно так- с зачеркнутыми словами, потому что машины-

органы - это отклонение от исходной концепции, вписанное, в конечном счете, в саму эту концепцию.

  • [1] Sartre J.-P. L’Etre et le Neant. p. 694-695.
  • [2] Deleuze G., Guattari F. L’Anti-CEdipe. p. 11.
  • [3] Felix Guattari, Les schizoanalyses (Chimeres n° 1) http.V/www.revue-chimeres.fr/drupal_chimeres/jiles/0lchi05.pdf
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >