ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ДЕТЕРМИНИЗМ / САМООБМАН И РЕПРЕССИЯ / ВЫТЕСНЕНИЕ: «ПРИЗРАЧНЫЙ ДВОЙНИК», РАЗОБЛАЧЕНИЕ АНОНИМНОСТИ

Итак, обнаружен способ «понятийного монтажа» для шизофренической декодировки потоков желания и свободного выбора, совершаемого в состоянии тревоги, - абсурдность/безумие, этическая неразрешимость, невозможность реконструкции действия/производства. Следовательно, можно рассчитывать, что «онтологически неаутентичный» вариант, означающий самоуничтожение свободы и желания, также должен быть выражен в общем понятийном поле. Начать следует с того, что понятие самообмана разрабатывалось Сартром как аналог вытеснения, «лжи самому себе», только оно должно было преодолеть инертный механицистский характер психоаналитической топики, где нельзя сказать, какая именно инстанция совершает вытеснение[1]. Что касается репрессии, то «парной» к ней категорией может считаться психологический детерминизм в той мере, в какой он является «основанием всех оправдывающих действий». Самообман - механизм психологического детерминизма, «перманентной игры оправданий», в то время как вытеснение - орудие репрессии как режима параноидальных инвестиций бессознательного.

Теперь, чтобы двигаться дальше, необходимо определить статус Эдипа, ключевого элемента системы представления, поскольку с самообманом и психологическим детерминизмом в этом плане все понятно - речь об онтологическом механизме. А вот статус Эдипа проблематичен. С таким же успехом его можно понимать и как исторический феномен, связанный со сменой общественных формаций. Если, конечно, не принимать в расчет, что сам по себе обзор формаций возможен только благодаря стыковке «сексуальное желание- политическая экономия», которая задает определенную оптику, применимую к исторической реальности, и Эдип - результат ее применения. «Интерпретация истории с точки зрения капитализма», так это формулируют Делёз и Гваттари, то есть с точки зрения желающего производства и декодированных потоков желания: это история в таком облике, как она представляется именно из этой аналитической позиции, где пересекаются сексуальное желание и политическая экономия, но не история сама по себе. В той мере, в какой «Эдип» выступает специфическим продуктом этой оптики, его можно вывести за рамки исторического поля и рассматривать в качестве автономной структуры, не сводимой к социальным трансформациям. Делёз и Гваттари пишут, что Эдип (как кровосмесительная страсть, как сущность желания, блокируемая культурой) не изобретен психоанализом, но его значимость обусловлена особым положением семьи в рамках капиталистической формации: семья изолируется от общественного производства, на нее возлагаются функции контроля, которые раньше принадлежали государству. То есть Эдип является вроде как продуктом буржуазных отношений, - «час Эдипа пробил». Но, с другой стороны, Эдип постоянно присутствует в аппарате репрессии- вытеснения, является его универсальным элементом, только происходит его «клеточная миграция» в треугольнике «представление (закон)- представитель (желание)- представленное (образ желания)». Закон, Желание, Образ желания. Эдип-образ (первобытный строй), Эдип-закон (деспотизм), Эдип-желание (капитализм). «Эдип» - это не исторический феномен, а эффект, образ, который по-разному проявляется в зависимости от устройства аппарата репрессии/вытеснения, но тем не менее остается неизменным как угроза, опасность, кошмар, как «подмененное представленное». Просто в условиях капитализма «эдипова ловушка захлопывается»: Эдип занимает место желания (до этого он был опасностью, которую следовало вытеснить, или вытесняющей инстанцией) и заставляет нас верить, что под маской культуры мы обнаружим свои неконтролируемые инцестуальные позывы. И при этом его нельзя однозначно назвать «онтологической структурой». Эдип - это что-то вроде оптического обмана, миража, наблюдаемого из определенной аналитической позиции, а именно - из капитализма. Его существование- результат «онтологического искажения». Он, по сути, невозможен, но не-аутентичное состояние придает ему видимость бытия.

В чем же тогда состоит механизм репрессии-вытеснения? Желание тотально, его нельзя уничтожить, его нельзя даже просто запретить, поскольку сам запрет- это тоже желание, а следовательно, чтобы сделать возможным погружение в не-аутентичность, в его спокойные, тихие воды после шквала и бури желающего производства, необходима специальная операция - подмена (le deplacement), фальсификация. Она состоит не только и не столько в том, что искаженный образ желания должен скрывать, маскировать то, что вытесняется, но еще более важно скрыть тот факт, что сама вытесняющая инстанция, само вытеснение - это тоже желание (вспомним функцию дизъюнктивного синтеза бессознательного, который вовсе не противостоит желанию, а определяет режим его работы, «код желания»), и в результате дезорганизовать функционирование желающих машин. Да, Эдип - это «страшилка», позволяющая аппарату репрессии- вытеснения работать в полную силу, убедить нас избегать своего желания, представленного в жутком, обезображенном облике. Но весь фокус в том, что настоящей целью этого является «обезопасить» саму вытесняющую инстанцию, очистить ее от подозрений в связи с желающим производством. Одной «страшилки» о желании-инцесте было бы мало, чтобы заставить в нее поверить (даже дети не верят в сказки), однако вполне достаточно, чтобы разрушить координацию между вытеснением (а точнее, его инструментами - кодом, записью) и желанием, удерживать их на расстоянии друг от друга. В сказки можно не верить, но пока ты их слушаешь, они позволяют не замечать реальности.

Условный пример. Представьте себе пепельницу, расколотую на две части: поскольку у нас есть всего два осколка (желание и за- кон/запрет желания), то это никак не устраняет тотальность (желания), так как мы можем легко сложить их вместе (запрет - это «код желания», встроенный в его самопроизводство бессознательного) и понять какой пепельница была изначально (увидеть в запрете само желание - то, что он запрещает). Но если у нам скажут, что существует еще и третий осколок (образ желания, Эдип), который был, но потеряйся, то мы станем бесконечно перебирать и складывать эти осколки, прикидывая место для третьего элемента в рамках целого, так никогда не постигнув целостного образа пепельницы. Фактически надо разрушить тотальность желания, разделить ее таким образом, чтобы невозможно было ее части скоординировать, собрать заново, и тогда появится возможность все время отделять их друг от друга, предполагая между ними несуществующий, призрачный «еще один элемент» (Эдип, кровосмешение). Поэтому действует не просто запрет на желание, его блокировка, а репрессия запрещает, блокирует фальсифицированный образ желания. Это не следует понимать в том смысле, что желание отныне пребывает где-то вне пределов досягаемости, абсолютно недоступное, надежно заблокированное своим искаженным образом: напротив, оно остается недостижимым до тех пор, пока мы находимся от него на дистанции, не смеем приближаться, иначе говоря, пока верим в Эдипа. Операция подмены возможна только благодаря нашей вере: Эдип - это мираж, который рассеивается, стоит лишь протянуть руку. Но вера в Эдипа - это несомненная реальность, с которой приходится считаться. Эдип призрачен, строго говоря, его вообще не существует, это фантом, - и в этом его фантастическая (или, лучше сказать, «фантазматическая») сила. Еще раз подчеркнем этот онтологический аспект: блокировка фальсифицированного образа желания не загоняет желание куда-то глубоко, в непостижимые бездны нашей психики (мол, мало того, что сфальсифицировали, так еще и заблокировали), а позволяет скрыть саму фальсификацию - тот факт, что мы имеем дело просто с образом, а не с чем-то реальным. Примерно то же самое имеют ввиду в обыденной речи, если говорят, что самая страшная опасность - та, когда мы не знаем, чего именно боимся. В конечном счете, в этом выигрыш от всей этой операции подмены: теперь невозможно принять какую-либо точку зрения относительно желания, того, что мы хотим, поскольку все время действует призрачный элемент, который удерживает нас постоянно на дистанции от нашего желания.

Теперь, как работает механизм самообмана. Самообман позволяет уходить от принятия решения, пребывать в бесконечной отсрочке: коль скоро мы приговорены быть свободными, а свободу, как и желание, нельзя уничтожить, то необходимо до бесконечности откладывать выбор посредством бегства в перманентный распад, постоянную дезинтеграцию своего бытия-в-мире. Для этого используется двойственность «человеческой реальности», ибо та является и фактичностью, и трансценденцией: я присутствую в мире фактически, но при этом всегда превосхожу свое фактическое присутствие - вырабатываю отношение к случайному бытию, которым я являюсь, произвожу его оценку и направляю к некой цели. Отсутствие координации между трансценденцией и фактичностью «человеческой реальности» позволяет не занимать внутри комплекса «трансцендентность- фактичность» ни одной позиции: постоянно их менять, чтобы воспринимать каждую точку из другой точки, перемещаясь с беспрерывно возрастающей скоростью («нет, я не вещь, потому что я трансценденция, я нечто больше вещи, но также я являюсь этим нечто, и значит я не трансценденция, а вещь и т.д.»). Эту онтологическую формулу достаточно легко усвоить, если вспомнить, как мы уходим от выбора в повседневной жизни, откладываем момент принятия решения, приводя противоположные аргументы в этом беспрерывном споре с самим собой: аргументируем и при этом отказываемся следовать решению, вытекающему из аргументации, так как прибегаем сразу к противоположной аргументации, и т.д. по кругу.

Эдип и самообман. И то и другое - вера. Вера, как говорит Сартр, никогда не бывает достаточной, а иначе бы она просто не бьша верой: она в обязательном порядке подразумевает под собой плохую убежденность, а следовательно, является единственным способом уйти от очевидности. Тотальность желания и свобода, к которым мы приговорены, будучи ни больше, ни меньше чем «психозом» и «проклятием», не подвержены уничтожению, однако содержат в самих себе двойственность, которую можно использовать, чтобы создать видимость уничтожения, то есть - заставить в него поверить. Поэтому необходимо разрушить взаимную координацию между моментами этой двойственности: в одном случае - между «запретом» и «желанием» (точнее, кодом и шизо-потоками, поскольку конфликт между «запретом» и «желанием» - это то, как интерпретируется ситуация с точки зрения системы представления), в другом - между трансценденцией и фактичностью (которые самообман, в отчаянной попытке найти оправдания субъекту, стремится переименовать в «свободную волю» и «обстоятельства»). Пожалуй, уже можно заключить пари, что здесь имеет место один и тот же ход мысли: «я бы выполнил свое желание, если б оно не было запрещено», «я бы мог быть свободным, если б не обстоятельства, которые меня ограничивают»,- это формулы, использование которых свидетельствует о поражении субъекта, зажатого в тисках репрессии-вытеснения и самообмана. Однако точно так же, как желание не противопоставлено «запрету», так и свобода не противопоставлена «обстоятельствам». Код записи - это способ саморегулировки желания, синхронизации и взаимодействия шизо-потоков, а любые обстоятельства, пусть даже самые невыносимые и жестокие, «включенность в ситуацию» - это условие свободы, которая означает ни больше, ни меньше как принятие полной ответственности за собственную жизнь. Иначе говоря, Эдип и самообман придают словам «желание» и «свобода» совсем другой смысл, совпадающий с их обыденным употреблением. Любопытно, что на уровне обыденного сознания эти слова как бы перекликаются друг с другом: «желание» - это «свобода от запретов» (желание как следствие, вытекающее из причины, - параноидальный режим инвестиций), а «свобода» - это возможность «делать что желаешь» (свобода как социальное право - психологический детерминизм со своей «игрой оправданий»). В результате происходит стыковка психологического детерминизма, с одной стороны, и репрессий как параноидальных инвестиций бессознательного, - с другой, которые используют самообман и вытеснение в качестве своих инструментов.

Следовательно, если обнаружено сходство между вытеснением и самообманом, то можно также предположить определенное соответствие между паранойей и психологическим детерминизмом.

Как работает паранойя. «Инвестиции желания в полное тело со- циуса» - в Землю, в Деспота/Государственный аппарат, в День- ги/Капитал. Режим параноидальных инвестиций не борется с желанием, а словно бы растворяет и распределяет его по социальной иерархии: желание чистоты расы, накопление богатства, величия нации, могущества государства и т.д., - все это следствия этой операции, «а иначе - Эдип», кровосмешение, хаос, «тьма недифференцированно- сти», тотальной неразличимости, по сути - невозможность всякого желания, аналог кастрации. Интересно, что Эдип, ключевой элемент в системе подавления желания, означает не какую-то «запретную, тайную страсть», которую отвергают в силу нравственных императивов (и хотя в условиях капитализма в связи с особой функцией семьи он обретает статус «маленького грязного секрета», занимает место «вытесненного представителя», - но от этого отнюдь не становится более притягательным), а напротив, невозможность желания или, точнее, образ этой невозможности, - и именно этим он и страшен, невыносим, а вовсе не гипотетической апелляцией к нарушению морали. Скорее любая нормативная мораль - уже следствие невыносимого страха перед Эдипом (отсюда значимость для психоаналитической конструкции так называемого «комплекса кастрации: подавления желания вследствие угрозы потерять саму способность желать, - и необходимость его постоянной критики в «Анти-Эдипе»).

В этой связи можно рассматривать клеточную миграцию Эдипа от первобытного общества через деспотию к современной цивилизации как панораму сменяющих друг друга стратегий присвоенного, «приватизированного» желания: желание рода/территории, желание деспо- та/аппарата государства, желание капитала/денег. Желание, которое переработано в аппарате репрессии/вытеснения, - это больше не процесс бесконечного самовоспроизводства, а желание, которое обрело субстанцию, желание, кому-то или чему-то принадлежащее. И в этом есть своя логика: желание тотально, его нельзя уничтожить, а следовательно, единственный способ его блокировки - его присвоение, уничтожение его анонимности, подобно тому, как присваивается собственность в процессе «первичного накопления капитала», объявляется «частной», кому-то принадлежащей и получает имя. Социальный, органический или технический комплекс становится «собственником» желания- и соответственно отныне желание подчиняется логике «предсознательных интересов», вытекающих из организации этого комплекса. Таким образом, инвестиции желания в тело социуса не означает, что все люди начинают в каком-то едином необъяснимом порыве желать величия нации или накопления богатств, а напротив, это Нация желает, это Капитал желает, Раса желает, - они присваивают желание, они желают, а люди - агенты этого желания, те, кто его реализуют, органы общественного тела. Это Нация/Государство желает через меня своего величия и требует героической жертвы, это Капитал через меня желает своего накопления и требует беспрерывного воспроизводства прибавочной стоимости, это Раса желает через меня чистоты крови и требует ликвидации опасных чужеродных элементов и т.д.

При этом надо иметь ввиду, что «тело социуса», которое присваивает желание (выступает его «квази-причиной»), - не метафора органического тела, а характеристика устройства желания. Делёз и Гват- тари используют понятие «тело» применительно к режиму общественного производства, так называемое тело социуса, чтобы подчеркнуть независимость желания от организма. То есть «тело социуса» вовсе не означает уподобление комплекса социальных связей живому существу (что-то типа «органической теории» Спенсера), но скорее разоблачение «живого существа» как того, что может выступать представителем или моделью живого. Иначе говоря, сообщение, транслируемое через эту понятийную конструкцию, заключается не в том, что «социальный комплекс такой же живой, как и организм», но, наоборот, «организм такой же мертвый, искусственный, как и социальный комплекс». И то и другое - работа машины, производственный процесс. Таким образом, здесь нет вопроса, каким образом «живой субъект», автономный индивид делегировал свое желание в «абстрактные» социальные структуры, поскольку «живой субъект» - такая же абстракция, как и все эти структуры (а если точнее, по Делёзу и Гваттари, - продукт «капиталистической ретерриторизации», последняя территориальность, наряду с капиталом/деньгами, частной собственностью и семьей, образующих с ним единый комплекс). Попытка заключить желание внутрь молярной организации - в организм или психику, как это делается в современном «свободном» обществе, - не более чем еще одна попытка его заблокировать. Истинный процесс освобождения заключается не в избавлении субъекта от социальных структур, в возвращении желания в качестве его «законной собственности», а в избавлении желания от какого-либо «собственника», возвращении к его безличности, анонимности и нейтральности.

Тот же механизм присвоения работает в результате действия психологического детерминизма, когда свобода становится свойством какой-либо сущности. «Я», «психика», «душа», «характер» и проч. конструкции организованы по образцу инертного материального присутствия, из которого действия выводятся как объективные качества, как запрограммированные реакции на метаморфозы внешнего мира. Было бы ошибкой считать, что у Сартра под субъектом бытия-в-мире подразумевается «автономный индивид», которому Делёз и Г ваттари отказывают в праве выступать субъектом желания. Напротив, свобода, как и желание, не зависит от какой-либо сущности, с которой можно идентифицироваться, а в принципе существует только благодаря принципиальной невозможности достижения идентичности. И здесь ничего не дает апелляция к заброшенности (le abandon), - согласно которой для-себя, не будучи основанием собственного бытия, обнаруживает себя в гуще случайных, не зависящих от него обстоятельств, - поскольку фактическое присутствие для-себя в мире вовсе не означает «индивидуальности» в смысле «уникального набора физиологических и психологических характеристик». Фактичность- это не сущность, которая определяет человеческое поведение, а данность, которую человек трансцендирует, по сути, тот материал, из которого он творит свою жизнь. Свобода человека в каком-то смысле, напротив, его «обезличивает»: если понимать под «индивидуализацией» обретение уникальных качеств, то в таком случае возвышение, трансцендирование своего фактического присутствия уводит человека от принадлежащих ему качеств к тому, чем он еще не является. Единственная «уникальность», «индивидуальность», о которой может идти речь, - это уникальность проекта для-себя, однако она ускользает от определения, поскольку требует своего постоянного поддержания в бытии, а значит - снова и снова «обезличивающего» трансцендирова- ния.

Таким образом, «автономный индивид» не обладает какой-то привилегией выступать от имени свободы/желания. Напротив, «организм» и «психика», эти две характеристики автономного индивида, представляют собой «ловушки идентичности» для желания и свободы. Сартр обращается к «психике», когда вводит понятие психологического детерминизма как способ избавиться от тревоги - от аутентичной рефлексии свободы над собой. Делёз и Гваттари вводят понятие «организма» только в качестве квази-причины желания, созданной паранойей.

  • [1] Sartre J.-P. L’Etre et le Neant. Premiere partie, chapitre II, §1.
 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >