АПОКАЛИПТИЧЕСКИЙ СЦЕНАРИЙ ДЛЯ БЛОКБАСТЕРА ИЛИ КАТАСТРОФА КАК МОДЕЛЬ СУБЪЕКТИВНОСТИ

Итак, существует некая (инструментальная и машинная) система, состоящая из элементов (вещей/инструментов и частичных объек- тов/машинных деталей), и они связаны в единое целое функциональными отношениями, управляются объективными законами (структура материального мира и молярные ансамбли). Однако система не является стабильной и неизменной, а содержит в себе потенциал перманентной трансформации: имеется невычисляемый, неучитываемый добавочный элемент (для-себя и желающая машина), который обрекает систему на постоянную, непреодолимую неустойчивость, так как способен в любой момент взорвать ее изнутри. Его нельзя вычислить, потому что он не обладает никакой идентичностью, которую можно было бы зафиксировать. Он представляет собой совокупность чистых эффектов, так сказать, «следствий без причины». При этом из них как раз и образуются наблюдаемые, объективные элементы системы и их связи друг с другом: свободное действие и желающее производство как «креативные» процессы, которые определяют совокупность инструментов и машинных деталей, составляющих структуру объективного мира и молярные ансамбли (их существование исчерпывается производимым ими эффектом). На это следует обратить внимание: дополнительный, невычисляемый элемент не только угроза стабильности системы, но и одновременно ее условие, источник. То есть этот взрывоопасный потенциал «перманентной трансформации» - это как бы цена за само существование системы, а значит мы не можем выйти за пределы замкнутого круга: мы воспринимаем неустойчивость системы как постоянную угрозу, но при этом без этой угрозы система начнет моментально распадаться.

Чтобы разобраться в этом парадоксе, необходимо ответить на такой вопрос. Коль скоро бытие невычисляемого элемента исчерпывается его эффектом (для-себя существует постольку, поскольку выбирает, действует, а желающая машина - постольку, поскольку производит, желает), в результате чего образуется сама объективная система, то получается, что в системе существуют только «исчисляемые» элементы и НИЧЕГО, кроме них. Тут нет места для чего-то еще. Как тогда добавочный элемент может присутствовать? Где в таком случае располагается это «что-то еще»? Метафизический подход позволил бы нам предположить альтернативное измерение, где мог бы находиться источник системы - ее создатель, «архитектор», однако Сартр и Делёз с Гваттари менее всего склонны к подобному ходу мысли: усвоенное где-то «на клеточном уровне» ницшеанство (в одном случае «латентное», в другом - вполне четко выраженное) не позволяет предаваться «метафизическим иллюзиям». Поэтому они предлагают гораздо более изящное решение. Вместо альтернативного, «потустороннего» измерения (вариаций которого в истории мысли очень много: это может быть божественная трансценденция в теологическом дискурсе, а может быть и универсальная законосообразность вселенной в механицизме, и проч. и проч.), которое могло бы выступать «территорией обитания» для источника объективной системы, они, напротив, полагают, что дополнительный элемент обозначает собой отрицание любых других измерений, абсолютную невозможность выхода за пределы системы.

Неплохо бы вспомнить, что для-себя - это то, благодаря чему в бытие приходит ничто, а желающие машины - это то, что совершает работу молекулярного бессознательного в молярных комплексах. И это вовсе не значит, что для-себя и желающие машины имеют привилегированный доступ к какому-то иному измерению, а напротив, только то, что своим существованием они доказывают отсутствие каких-либо других измерений. Надо понимать, что в данном контексте Негативность и Бессознательное - это практически эвфемизмы, поскольку они ничего не обозначают, а точнее отсылают к тому, у чего не может быть имени, - то, что за пределами бытия, и то, что за пределами сознания. Они - продукты рефлексии, а не анализа. У для- себя нет никакого собственного, специфического бытия, то есть ничего, кроме бытия как такового, - через отношение к которому он и может существовать в качестве самого этого отношения. Желание нигде не функционирует, кроме как в данной сознанию реальности, в молярных комплексах, а его собственное бытие - недостижимо, то есть бессознательно. Для-себя приходится выбирать, действовать посреди бытия, - без малейшей отсрочки, промедления и паузы, все его существование сводится к выбору. Желание не противостоит реальности, не находится на дистанции от нее в собственной «вселенной бесконечного наслаждения», а желает через реальность, и все его существование сводится к желающему производству реальности (желающие машины встроены в социальные машины, а желающие производство - в общественное производство). Таким образом, нет ничего невидимого, скрытого, нет «сущности»: есть система, а все остальное - НЕ существует или НЕ осознается (Ничто и молекулярное БЕСсознательное как обозначение отсутствия «метафизических альтернатив»). Этот добавочный, невычисляемый элемент не обладает ни чем, что бы мог ей противопоставить, никакой собственной «природой», - ибо, наоборот, он как раз обозначает собой тщетность, бессмысленность подобного противопоставления. У Сартра можно встретить такой ход мысли: для-себя - это бытие и сверх этого - ничто. Можно использовать ту же формулу, чтобы сказать: желание - это целиком данная сознанию реальность, ибо оно производит себя только через реальность, а сверх этого - бессознательное.

Теперь, когда выяснилось, что невычисляемый добавочный элемент перекрывает доступ к другим возможным измерениям, соответственно вскрывается то обстоятельство, что нет такой позиции, откуда можно было бы наблюдать всю совокупность взаимодействий внутри системы. Он разрушает целостность системы, отнимает возможность охватить все ее взаимосвязи из какой-либо точки наблюдения, так как отрицает любые другие измерения, где такая точка могла бы располагаться. Этот элемент, «индекс» отсутствия иного измерения, не принадлежит объективной системе, хотя само его существование доказывает, что нет ничего, кроме нее. Тогда где он располагается? Негативность и бессознательное, с которыми он сталкивает систему, - это знак крушения, отсутствия шанса на достижение завершенности, обретения целостности. Иначе говоря, добавочный элемент означает крушение позиции наблюдателя, который мог бы созерцать объективную систему со стороны. Добавочный элемент - это то, что всегда препятствует наблюдению, искажает процесс созерцания. И это совершенно закономерно: если элемент, чье бытие исчерпывается производимым им эффектом, не может занять место среди наблюдаемых элементов, то следовательно, его место - в позиции того, кто наблюдает. И соответственно, этот элемент не находит себе места среди «исчисляемых» элементов: его бытие - в ограниченности системы, в ее разрушенной целостности, незавершенности. И проявляется он тогда, когда взгляд субъекта, уже готовый охватить общую картину, а мысль - схватить суть происходящего, вдруг терпит крах, столкнувшись с каким-то излишком, помехой. Что-то мелькает, пульсирует, вспыхивает, что-то все время присутствует на периферии восприятия, но наблюдатель не может уловить, что это такое, потому что оно находится в нем самом и именно благодаря ему он видит то, что видит. Как пятно на сетчатке глаза, деформирующее ракурс восприятия. И оно никогда не может быть дано как объект - даже как какой- то специфический объект, который заключает в себе негативность или молекулярное бессознательное как собственные свойства. Ведь что такое для-себя и желающие машины? Речь вовсе не идет о каком-то эмпирически наблюдаемом объекте, который заодно имеет доступ к ничто или бессознательному. Для-себя не сводится к биологическому или социальному индивиду, а представляет собой комплекс ориентаций, отсылающих к некой позиции по отношению к объектам мира (чтобы увидеть его как объект, то есть обычный элемент системы, необходимо встать на позицию другого, но это та же самая модель бытия-в-мире, просто перемещенная к другому фактическому присутствию и комплексу ориентаций). А желающие машины не отсылают к каким-то специфическим органам или деталям общественного производства, а скорее связаны с теми позициями, которые эти органы занимают в процессе производства, воздействуя на «линии селекции и эволюции» (то, что можно квалифицировать в качестве объекта, - будет частью социальной или органической машины, но не желающей).

Этот добавочный элемент не подлежит прямой идентификации. У него нет идентичности, которую можно определить, нет «сущности», которую он мог бы противопоставить объективной системе, и тем не менее он радикально отличается от нее и должен каким-то образом фиксироваться, и предшествующие размышления дают нам возможность это сделать. Если этот элемент привносит деформацию в позицию наблюдателя, если он излишен, избыточен, то значит и не соответствует объективным законам, согласно которым функционирует система, не вписывается в ее «нормальную» работу. А следовательно, если он все-таки тем или иным способом присутствует, то применительно к рассматриваемой объективной системе речь идет о своего рода «эпидемиологическом эффекте»: о заражении, вторжении, «появлении в мягких тканях инородного тела», - только так он проявляется, внося в систему дисбаланс, нарушая равновесие. И таким образом, система никогда не будет законченной и уравновешенной - вследствие присутствия в ней «вируса»: всегда будет ощущаться «перекос», асимметричность, всегда будет казаться, что система содержит в себе какой-то излишек, который необходимо устранить. Причем, этот излишек никогда не попадет в поле восприятия, поскольку принадлежит самому воспринимающему субъекту.

Что будет, если все-таки попытаться его объективировать, прекрасно демонстрируют многочисленные сюжеты блокбастеров, связанных с ситуацией заражения, мутации, столкновения с чем-то инородным, вторжения чужого, несмотря на предельно строгий контроль со стороны социума. Пока в начале фильма монстры, - то есть некая аномалия, тот самый излишек, который порождает асимметричность системы, - еще находятся за лабораторным стеклом в качестве объектов наблюдения и изучения, через их зловещее присутствие эксплицируется существование избыточного элемента. А меры контроля в фильме иллюстрируют включение механизма самозащиты со стороны культуры, которая стремится его нейтрализовать, достичь абсолютного равновесия. Сюжет строится на том, что случается катастрофа, авария, допускается ошибка, происходит сбой в работе, вследствие чего система контроля рушится и чудовища вырываются на свободу. А это означает, что представленная в начале фильма фиктивная позиция «стороннего наблюдателя» - создателя, «архитектора» системы или манипулятора, - теряет свою легитимность, право на существование. Оказывается, что манипулятор не владеет общей картиной, исчерпывающим знанием о всех взаимосвязях внутри системы, и соответственно, контроль, которым он гордился и считал безупречным, - это иллюзия. Собственно, после того, как чудовища вырвались на свободу, открывается, что под контролем были вовсе не они, но манипулятор скрывал от себя собственную (по сути, метафизическую) иллюзию «всевластия», свою фальшивую самоуспокоенность и пустое тщеславие. Ведь в самом деле, монстры фактически являются союзниками «системности»: все их кровожадные реакции абсолютно естественны, ибо являются биологической программой, а не этическим выбором. Специально для этого в дискурсе фильма присутствует «эксперт», чаще всего, ученый, осведомленный о поведении монстров, и по ходу фильма, комментируя происходящее, он вписывает их в объективную систему, делает исчисляемыми. А «настоящим монстром», то есть дополнительным избыточным элементом, не идентифицируемым и не просчитываемым, оказывается «кто-то третий» - помощник манипулятора и оппонент эксперта (как правило, кто-то из обслуживающего персонала, связанный с формированием иллюзорной картины о системе, - например, ведущий программист или руководитель научного проекта), который использовал систему контроля в своих интересах и явился вольной или невольной причиной катастрофы. Тем самым логика, которой он руководствовался, может быть квалифицирована как «чудовищная». А значит «чудовищность», а мы бы сказали- избыточность, неустранима. «Чужой» - это не только и не столько тот, кто находится за лабораторным стеклом под наблюдением, а тот, кто стоит у пульта и готов использовать в своих целях наблюдаемый объект, сознавая возможные кошмарные последствия. В конечном счете, чтобы система восстановила утраченное равновесие, необходимо, чтобы в результате различных сюжетных метаморфоз этот «третий», как правило «оппонент эксперта», сам стал жертвой монстров, выпущенных им на свободу, - так происходит устранение самой идеи избыточного присутствия, когда закономерные, естественные реакции монстров уничтожают, буквально пожирают невычисляемые, «монструозные» мотивы персонажа. Таким образом, подобные блокбастеры транслируют модель разрушения позиции наблюдателя, которая терпит крах из-за неучитываемого элемента. По сути, ее нет с самого начала, но есть иллюзия, что такая позиция существует, и пока монстры находятся под контролем, можно ей предаваться. А избыточный элемент - это не просто один из инструментов контроля, который всего лишь перестал выполнять свои функции, но тот, кто все время поддерживал иллюзию контроля, то есть изначально деформировал, вносил помехи в восприятие, и тем самым - сознательно или нет - готовил почву для грядущей катастрофы.

Речь, естественно, не о том, чтобы заочно записать Сартра и Делё- за с Гваттари в сценаристы «Парка Юрского периода» и «Чужих», - тем более что, будучи сценаристами, они вряд ли бы позволили системе восстановить утраченное равновесие, - но о том, что при создании самого сюжета для фантастического блокбастера используется изобретенная ими оригинальная модель субъективности. И в рамках модели бытия-в-мире, и в модели машинного бессознательного постулируется неустранимый раскол в восприятии системы на онтологическом уровне. То есть вместо метафизического раскола между «эмпирическим» и «сверхчувственным» у нас имеется разрыв между позицией наблюдателя и работой избыточного элемента, поскольку последний постоянно деформирует процесс восприятия. В результате чего наблюдатель созерцает систему как нечто себе чуждое, отстраненное, находящееся от него на дистанции, и что-то при этом ему все время создает помехи, но он не может это объективировать, произвести идентификацию. Если вернуться к нашему примеру, то в блокбастере чтобы манипулятор (наблюдатель) мог воображать себе абсолютный контроль (нейтральную позицию), необходимо присутствие персонажа, который использует систему в своих целях (избыточный элемент), и ради сокрытия следов своей деятельности создает для манипулятора иллюзорную картину абсолютного контроля. Обратим внимание: иллюзия - это не то, что мешает адекватному восприятию со стороны (как это считалось, например, в дискурсе Просвещения), но сама позиция стороннего наблюдателя - это иллюзия. Авария не открывает наблюдателю «горькую истину», не сообщает, как обстоят дела «в действительности», а разрушает позицию наблюдения как таковую, показывает, что она искусственна, фиктивна. И это важный нюанс, без понимания которого мы бы считали, что все дело в какой- то помехе, деформации восприятия, и ее просто надо выявить и нейтрализовать, - в то время как, по большому счету, вместе с выявлением деформации, с ее объективацией разрушается и само восприятие. По-настоящему страшно не то, что монстры вырвались из-под контроля, но вскрывшийся факт, что этого контроля никогда и не было. Как для узника концлагеря, которого довели до полуживотно- го состояния и растоптали его человеческое достоинство, самой страшной будет мысль не о том ужасном положении, в котором он оказался, но о том, что этого достоинства у него никогда и не было, и вся его прежняя жизнь, прежнее представление о себе были ложью, иллюзией.

Выявление деформации - это устранение дистанции между системой и наблюдателем за счет катастрофы, краха самого способа восприятия. В принципе, это модель «реального субъекта», которая предполагает создание такой фиктивной конструкции как «позиция наблюдателя», с тем чтобы получить возможность самоидентификации при ее крушении. Разрушение иллюзорной конструкции - форма существования избыточного элемента (по сути, избыточный элемент - это единственная реальность, а «система» и «наблюдатель» - совокупность его эффектов, через которые он и существует). Поэтому работу избыточного элемента следует понимать как процесс первичной «субъективации» (создание через проект для-себя и желающее производство конфигурации субъективности, способ восприятия), а саму позицию наблюдения - как ее результат (без для-себя не было бы «собственного я», а без желающих машин - «целостной личности»). Субъективация - все, субъект-наблюдатель - ничто.

Какую бы систему мы ни рассматривали, какой бы законченной, распланированной и детерминированной она ни казалась, в ней всегда будет присутствовать этот не-идентифицируемый, избыточный элемент, который организует, связывает все остальные элементы, а сам проявляется только при сбоях в работе, искажениях и деформациях. При выявлении и артикуляции этих искажений он разрушает позицию гипотетического наблюдателя, то есть того, кто считает эту систему «законченной, распланированной и детерминированной». Наблюдатель никогда не сможет полностью отстраниться от системы, он подвергается всем угрозам и опасностям, пусть, по его мнению, он воспринимает их с комфортного, безопасного расстояния. Даже если его пытаются представить в виде «объективного взгляда», «нейтральной позиции» (такой позиции в рамках заданной реальности просто не существует!), то кризисные ситуации не позволят об этом надолго забыть. Вирус проникает повсюду. Искажение, деформация ведут к кризису, который уничтожает иллюзию «объективного взгляда». Жаль только, что будет некому оценить метаморфозу, ибо уже нет того, кто смотрит.

Можно теперь констатировать, что первичная «субъективация» (бессознательная работа желающих машин и экзистенциальный выбор) не совпадает с субъектом-наблюдателем, фабрикуемым данной конкретной системой («целостная личность» и «собственное Я», «материальная психика»), - постоянно имеется разрыв между первичной субъективацией системы и формированием позиции наблюдателя. Речь об одном и том же процессе субъективации, который проходит две фазы: на одной из которых запускается анонимный процесс (свободный проект для-себя и инвестиции молекулярного бессознательного), а на другой он как бы пожинает плоды того процесса, который сам же и запустил. Экзистенциальный выбор всегда уже сделан, в результате, в соответствии с поставленными целями и выбранными мотивами, сформировалась именно такая структура мира, со всеми шансами, возможностями, опасностями, ограничениями, - отныне его созерцает мое «собственное Я». Работа желающих машин всегда уже проведена, в результате которой сложились технический, бюрократический, экономический и т.д. аппараты - огромные молярные формации, социальные и органические машины, которые воспринимает «целостная личность». Это пытался выразить Сартр, когда говорил о различии между актуальным сознанием и фундаментальным проектом, который мы от себя скрываем в состоянии самообмана; и это же пытались выразить Делёз и Гваттари, противопоставляя сознание «целостной личности» и инвестиции молекулярного бессознательного. В соответствии с этим формируются структуры двух аналитических проектов- экзистенциального психоанализа и шизоанализа: в одном случае, необходимо преодолеть дистанцию между актуальным и первичным проектом, в другом - вскрыть за молярными формациями (сюда относится в том числе и «целостная личность») работу молекулярного бессознательного. Или, как можно теперь сказать, учитывая предложенную нами модель субъективности, - уничтожить позицию аналитика, который предполагается этими процедурами, - тогда анализ может считаться удачным. Как в блокбастере, но только сознательно стать участником событий - согласиться пережить катастрофу, зная, что она скоро разразится. Вернуться от позиции наблюдателя к анонимности исходного процесса.

Но блокбастер, как правило, избегает какой-либо радикализации сюжетной структуры: голливудские сценаристы бдительно следят за тем, чтобы при развязке реанимировать позицию внешнего наблюдателя- дистанцироваться от произошедшего, найти точку покоя посреди сошедшего с ума мира. Катастрофу нельзя предотвратить, но можно объявить, что никакой катастрофы и не было: и чем очевиднее и ужаснее ее последствия, тем убедительнее звучит ложь. Примерно в том же самом заключается суть теоретического мышления - в реакции на разразившуюся катастрофу: надо снять ее травматическую избыточность - объяснить, почему все произошедшее не представляет никакой аномалии, ибо его надо рассматривать как «раскрытие сущности», «действие психологического механизма», «проявление универсальной закономерности» и т.д. Теоретическое мышление, если хотите, постапокалиптично, связано с пережитой травмой, - это ситуация, откуда уже изъят наблюдатель, а потому мысль оперирует суррогатами - факторами, которые должны заменить позицию наблюдателя. «Наблюдатель существует, но это просто не я, а другой, которого здесь нет...» - примерно такая формула. Это можно определить как осознанное использование фикции. Существуют две основных стратегии, которые реанимируют внешнего наблюдателя: они помещают его либо внутри, либо вне объективной системы, что позволяет ограничить тотальность процесса субъективации, создать обособленную позицию, откуда можно наблюдать за работой избыточного элемента со стороны. Таким образом, анонимность первичного процесса (экзистенциального выбора и работы желающих машин) располагается где- то между Сциллой волюнтаризма и Харибдой детерминизма. Подчеркнем, что это даже не теории, а скорее упрощенные тенденции теоретического мышления, способы «теоретизации» на уровне обыденного сознания, которые задают психологический и интеллектуальный фон для «серьезных» научных построений.

Если рассматривать избыточный элемент как «потенциал трансформации» объективной системы, который одновременно представляет собой угрозу и условие для ее существования, при этом проявляется только в ошибках и деформациях для стороннего наблюдателя, носителя «собственного Я» и «целостной личности», а его объективация приводит к катастрофе - к уничтожению всякой объективности, к тотальной субъективации, то вопрос заключается в том, как использовать этот взрывной потенциал, чтобы снова возник эффект «объективного взгляда», созерцающего систему как целостность. Волюнтаризм пытается свести потенциал трансформации к ее конкретному элементу, заставить этот элемент существовать, воплотить его и наделить внутренней логикой: как будто в системе прячется еще одна система- фактически производится виртуальное дублирование, создание «уменьшенной копии», которая позволила бы обеспечивать существование и организовывать работу «большой» системы. Тем самым происходит нейтрализация ее неисчисляемости, асимметричности. А что касается детерминизма, то для выполнения той же задачи он пытается растворить, распылить этот невычисляемый, избыточный элемент в системе: согласно этой версии он представляет собой чистое отношение, взаимосвязь, организацию между «видимыми», фиксируемыми элементами.

Соответственно, субъект-наблюдатель может располагаться либо внутри, либо вне системы. В одном случае, он представляет собой такой специфический элемент системы, который наделен спонтанной активностью и по собственному усмотрению определяет структуру реальности или выводит ее из собственной сущности. В другом - он располагается за пределами системы, в ином измерении, оставив только объективные связи между ее остальными элементами, является трансцендентным и недостижимым. Либо спонтанная активность (Субъекта-Разума), либо абсолютная трансценденция (Бога-Природы). Либо язычество, либо иудаизм (и, если позволите небольшую аллюзию на Гегеля, христианство как попытка воплощения, при этом сохранившая измерение трансценденции, а страдающее, распятое Тело Бога - это избыточный элемент, который вносит дисбаланс, деформирует восприятие происходящего). Поместить наблюдателя внутрь системы - значит подчинить травматический, избыточный элемент законам функционирования психики, разума, ощущений, а по ту стороны системы - трансцендентному непостижимому голосу свыше (Закону Природы-Бога). Субъект, спонтанно формирующий структуру реальности, или самодостаточная объективная связь между элементами (так же, как и связь, основанная на «внешнем трансцендентном факторе»; в обозначенной перспективе это, по сути, одно и то же- физика и метафизика, ученый-экспериментатор и Бог: и тот и другой воплощают собой позицию абсолютного наблюдателя по ту сторону объективируемой реальности). Таким образом, мы имеем дело с колебанием: либо субъект внутри, либо снаружи рассматриваемой системы- либо «взгляд изнутри», либо «взгляд извне». В одном случае, субъект помещен внутрь системы и становится ее «мерой», он как бы обладает уникальным устройством, специальным аппаратом фиксации и регистрации данных (психика, ощущение, разум), что предполагает соответствие позиции наблюдателя и объективной системы, открытый доступ элемента системы к остальным ее частям. А в другом - выносится за пределы системы под именем Бога, Разума, Абсолютного Духа, что дает ему возможность стать ее сторонним наблюдателем, охватить ее всю целиком.

Тем не менее избыточный элемент не может быть сведен ни к конкретному, эмпирически фиксируемому элементу системы, ни к объективной связи между элементами, а является просто травмой субъекта- наблюдателя, смущающим, дезориентирующим фактором. Наблюдатель реанимируется после катастрофы, если ввести отсутствующего субъекта, который замещает «собственное Я» и «целостную личность»: трансцендентный голос свыше или оператор мыслительного или сенсорного аппарата. Как раздавленный, сломленный человек подменяет собственную разрушенную субъективность божественной трансценденцией, которой он вверяет свою судьбу, или «низменной человеческой природой», с которой он не в силах бороться. Таким образом, детерминизм и волюнтаризм одинаково далеки от хода мысли, артикулируемого нами через Сартра и Делёза/Гваттари. В объективной системе есть избыточный, не-идентифицируемый элемент, который является основанием для остальных элементов и одновременно деформирует восприятие наблюдателя системы, а при попытке выявления деформации происходит катастрофа, то есть снятие дистанции между наблюдателем и системой, уничтожая первого и лишая объектности последнюю. Субъект, как инстанция, принявшая ответственность за собственное бытие, у Сартра, и как агент желающего производства у Делёза и Гваттари, - неуместный и необусловленный, вторгающийся извне в расщепленную реальность, которая возникает на месте объективной системы, - он не является наблюдателем, а скорее возвращением к анонимному процессу, сознательно провоцируемому катастрофой. Теперь наша задача - раскрыть специфического анонимного субъекта, который отказывается реанимировать позицию наблюдателя и принимает разразившуюся катастрофу.

 
Посмотреть оригинал
< Пред   СОДЕРЖАНИЕ   ОРИГИНАЛ     След >