Механизм познания

В данной главе мы попытаемся сосредоточиться не на том, что ограничивает нас в постижении мира, как это было в предыдущей части, но на самом процессе. Преимущественно мы будем обращаться не ко всем до сих пор существовавшим практикам, а лишь к тому модусу поведения, что сегодня представляется как наиболее отвечающий соответствующим задачам.

Однако прежде чем приступить к изложению наших соображений на сей счет, нам, как обычно, необходимо сделать несколько важных замечаний. Как и во всех остальных случаях они нацелены и призваны к тому, чтобы читатель смог лучше понять точку зрения автора, а также - и это столь же существенно, что и первое - получить аргументы в пользу или против излагаемой здесь позиции.

Во-первых, мы не станем последовательно критиковать все имеющиеся на данный момент методы познания. С одной стороны, поступать подобным образом фактически означает рубить сук, на котором сидишь. Анализ, синтез, моделирование, экспериментирование и прочие способы постижения мира - это единственные инструменты, которыми мы все располагаем. Альтернативы им во многом попросту нет и, как должно было стать ясно из первой главы, быть не может.

С другой стороны, некоторыми одиозными случаями мы все же займемся. Как представляется, они являются лучшими кандидатурами на роль учебного пособия. Почему мы выбрали именно их - вопрос хотя и не праздный, но, увы, не имеющий ответа. Давайте просто сознаемся, что нам так захотелось.

Поэтому, во-вторых, несмотря на наше стремление соблюдать определенную последовательность, этим текстом мы хотим показать, что и она, в том числе, есть, в некоторой степени, лишнее приложение к процессу познания мира. Нечто подобное, кстати, уже предлагали Ж. Делез и Ф. Гваттари, а равно и другие мыслители, мы же, в свою очередь, торгуем не ризомами или чем-то в том же духе, а чем-то менее номинально именуемым.

В этой связи мы с легким сердцем согласимся с обвинением в том, что наше исследование субъективно. Более того, мы вообще полагаем, что иного не может и быть, а потому всякий труд обречен на то, чтобы отражать - в уже указанном смысле - жизнь, судьбу, опыт и психический склад своего автора. И в этом, на наш взгляд, нет ничего ни плохого, ни, тем более, постыдного. Более того - это великолепно.

Поступая так, мы в полной мере рассчитываем на свободу, которой, как нам кажется, так мало осталось в академических и околонаучных кругах. И, приоткрывая интригу наших собственных предложений по улучшению системы, тем самым мы ориентируемся на самые блестящие и выдающиеся, как нам представляется, образцы творчества ученых, сконцентрированных в те эпохи, когда думать, как хотелось, никто никому не мешал.

И, в-третьих. Мы не собираемся делать никаких окончательных выводов и, тем более, предлагать любого рода напутствия. Люди науки почему-то забыли о том, что мир не является чем-то статичным, но, напротив, постоянно меняется, превращая всякую истину в ложь. Поэтому любое, пусть и верное утверждение о нем неизбежно устаревает в то же мгновение, что произносится. Разумеется, это не означает того, что познавать его бессмысленно. Наоборот, человеку только это и надо. Просто необходимо понимать, что постижение реальности - это занятие с неопределенной и именно оттого весьма соблазнительной целью.

Выше мы уже писали о том, что ученые склонны игнорировать тот факт, что их знаний гораздо меньше по сравнению с тем, что им неизвестно. Опять же из этого не следует того, что познание оказывается уделом самых отчаянных или же уже разочаровавшихся. Но людям науки следует бдительно следить за собой для того, чтобы не допускать излишнего высокомерия, ничем не подкрепленного, но, напротив, признать собственное бессилие, в чем и проявится их величие.

Да, мы ставим перед собой несколько амбициозную задачу, а кому- то может показаться странную, но лишь попытавшись преодолеть себя, появляется хотя бы и призрачная вероятность достичь чего-то действительно стоящего. Как бы то ни было, мы не раздаем советов и не вменяем никому в обязанность следовать за нами. В конце концов, каждый волен поступать так, как ему хочется. Имея это все в виду, давайте теперь приступим к теме, вынесенной в заголовок.

С чего начинается любое исследование? Людям, далеким от науки, обычно представляется, что в качестве спускового крючка служит банальное любопытство, желание узнать что-либо новое, постановка вопроса. В некоторой степени ученые поступают именно так, однако помимо этого они делают многое другое, что вызывает некоторые, на наш взгляд, вполне оправданные вопросы.

Прежде всего, любой представитель науки должен изучить все то, что было исследовано до него. И это похвальное стремление, учитывая тот факт, что повторять уже пройденный путь считается неправильным. Но как раз тут и возникает проблема. Буквально на днях автору этих строк популярно объяснили, чем отличается академический стиль изложения материала от публицистического. Несходство сводится к тому, что первый берет свое начало в предшествующих изысканиях своих коллег, а второй, соответственно - нет.

Потому первый серьезный вопрос. Зачем перелопачивать все то, что было проделано раньше, исключительно ради боязни ненароком сказать уже произнесенное? Как мы уже указывали в первой главе, это несколько бессмысленно. Начнем хотя бы с того, что одни и те же слова в разное время означают не обязательно совпадающие вещи. Например, называние девушки именно этим термином оправдано в ее ранние годы, но для старушки такое имя не то, чтобы странно, но и в корне неверно.

Конечно, научные тексты нередко касаются таких материй, которые со временем почти не меняются или же претерпевают лишь незначительные трансформации. Читать, скажем, Ф. Ницше сегодня - это почти то же самое, с некоторыми, правдами, поправками, что и изучать его труды в момент их первой публикации. Но далеко не все работы обладают столь высоким качеством, большинство, наоборот, посредственны и устаревают еще до того, как успевают достичь печатного станка.

Кроме того, если уж эксплуатировать иллюстрацию с великим философом дальше, в трудах Ф. Ницше нет или почти нет ссылок на других мыслителей. Собственно, во многом благодаря этому, а также вследствие действительного дара владения словом и по-настоящему великих идей его работы читаются до сих пор, причем с удовольствием и в огромных масштабах. Автору этих текстов всегда забавно представлять себе, что бы делал этот выдающийся немец, столкнись он с современными требованиями оформления, академического стиля, необходимости цитирования и прочими «так надо». Боимся, в таком случае «Так говорил Заратустра» никогда бы не увидела свет.

Все это может показаться несколько смешным, чем-то вроде анекдота, но, увы, это не так. Традиционность нынешней науки не просто зашкаливает, она давно перестала сообразовываться хоть с чем-то, пусть и отдаленно напоминающим здравый смысл. Введения к диссертациям, сами эти талмуды, а также многочисленные монографии, статьи, тезисы и доклады буквально испещрены ссылками и цитатами, что резонно ставит вопрос об их новизне, а равно и необходимости. Зачем, отметим это снова, начинать с того, что повторять уже известное, стараясь как раз этого избежать?

Не желая, чтобы столь уважаемый нами Ф. Ницше вращался в гробу, все же отметим, что он наверняка читал труды своих предшественников и современников, но не упоминал об этом именно потому, что говорил нечто новое. Не так давно в одной из работ, принадлежащей перу соотечественника автора, последний нашел пятистраничный - sic! - пассаж из Ф. Энгельса. Понятно, что это некоторый перебор, но посмотрите на другие исследования и вы найдете, в сущности, то же самое, но только в несколько разбавленном виде.

Если бы кто-то желал почитать труды тех, на кого ссылаются, не проще ли ему или ей в таком случае обратиться к оригиналу? И вообще какой смысл в том, чтобы приводить лишь часть исходного произведения? В конце концов, таким образом она вырывается из контекста, а для огромного количества работ последний играет очень важную роль.

Нам можно возразить в том духе, что прописывая связь между собственным трудом и материалами своих предшественников, ученый показывает всем остальным - прежде всего, своим потенциальным коллегам, - что он, как это сегодня называется, в тренде. Хорошо. Но зачем это делать каждый раз? Не достаточно ли одного, самого первого? Ладно, допустим, что кто-то что-то пропустил и потому мы вынуждены повторять одно и то же сызнова. Действительно, никто не в состоянии запомнить, демонстрировал ли тот или иной член научного сообщества свою укорененность в традиции. Но к чему это делать в принципе?

Существует весьма ощутимая разница между учебником и оригинальным исследованием. Первый служит довольно простой цели донести до своего читателя то, что было проделано в той или иной области знания до сих пор. Второе же, напротив, стремится к тому, чтобы показать нечто новое. Понятно, что провисать в воздухе - это не самый удачный ход, но и перебор со ссылками тоже не вариант. Мы уже говорили о том, что контекстного обращения более чем достаточно. И даже если последнего нет, не произойдет ровным счетом ничего страшного.

Все это очень сильно напоминает ситуацию с груммингом. Или же басню И.А. Крылова о петухе и кукушке. Уж сколько раз твердили миру..., впрочем, это из другой оперы. Традиционность хороша, но в очень малых дозах. Порой невозможно читать научный труд не потому, что он плохо написан, а из-за того, что за бесконечными кавычками уже не понять, где собственный текст автора, а где - заимствования. И потом выяснить, действительно ли ученый разбирается в материале не так уж и сложно - хватает простого ознакомления с его произведением. Знающие люди легко увидят, в курсе ли автор того, о чем он или она ведет речь.

Мы ни в коей мере не призываем к тому, чтобы элиминировать любые ссылки на предшественников, но в той степени, в какой это принято делать сейчас, обращение к прошлому стало явно чрезмерным. Опять же, для специалистов компетенция автора дана как на ладони, даже и в отсутствии каких-то бы то ни было цитат, а для обывателя это не существенно.

Второй вопрос, связанный с первым. Необходимость отсылок к тому, что было создано до сих пор, становится все более непомерным грузом. Как каждый последующий день длиннее предыдущего, так и объем литературы вчера меньше, чем сегодня. Фактически эго означает, что новичкам многократно сложнее вступить в систему, потому что данное желание обременяется постоянно растущим сводом знаний - ну, или их подобием. Совладать с этим цунами из разного рода исследований попросту невозможно. Да, классики читаются, но даже они растут в числе. Не повториться даже и в буквальном значении становится все сложнее.

Отсюда парадокс - чем должен заниматься ученый: постижением мира или изнурительным и утомительным прочесыванием всего того, что было сделано до него? На наш взгляд, ответ очевиден. Получив некоторую базовую подготовку, можно смело приступать к собственным баранам, желательно уничтожив в себе страх повторить что-то из до сих пор сказанного. Однако реальность не такова.

В качестве довольно дикой иллюстрации того, что сегодня именуют наукой, можно назвать количественные исследования литературы. Суть их сводится к следующему. Ученый изучает выборку материалов по той или иной теме ради статистических результатов с использованием соответствующих методик. Т.е. нынче необходимы статьи о статьях. Нетрудно представить себе, что в обозримом будущем потребуются труды трудов трудов трудов трудов трудов трудов - дальше просто лень набирать. И мы не шутим. К этому все и идет.

Человеку, не являющемуся членом научного сообщества, сложно вообразить, какое количество материалов появляется не просто каждый месяц, но и неделю, даже день, а то и час, и минуту. Число не то чтобы огромно, оно не поддается никакому наименованию. А учитывая то, что в нашем распоряжении теперь есть Интернет, процесс роста стал и безостановочным, и к тому же геометрически прогрессирующим. Иногда невольно завидуешь тем же деятелям эпохи Просвещения, которым читать нужно было не так много, особенно по современным стандартам.

В этой связи и проще, и эффективнее был бы некоторый джентльменский набор, но по понятным причинам создать его не представляется возможным. Во-первых, не совсем ясно, кто будет определять, что в него включать, а что отложить в сторону, а, во-вторых, трудно, если вообще реализуемо вывести его размер. Хотя в действительности нечто подобное и так имеет место, потому что каждый, в конце концов, составляет свою библиотеку по собственным меркам.

Именно к этому мы тут и призываем. Не существует справедливых, верных, абсолютных, истинных и каких бы то ни было еще критериев, по которым мы могли бы наверняка сказать, что читать необходимо, а что - нет. Как было отмечено выше, знание, в сущности, представляет собой мнение, и в отношении базового минимума такое определение столь же оправданно.

Третий вопрос. Обычно предполагается, что начинающий ученый приступит к постижению мира, будучи ведомым более опытными товарищами. Это, вообще говоря, и подразумевается, когда говорят о необходимости прочесть некоторую критическую массу уже существующей литературы в данной области. Тем самым достигается столь любимая в науке преемственность. При этом никого не смущает тот факт, что одновременно с наследованием происходит также фоссилизация. Но насколько желательна она?

Ученые - и это нередко упускается из виду - это тоже люди. Которые предрасположены всему спектру ошибок, допускаемых всеми остальными. Представьте себе, что исследование какого-нибудь явления с самого начала пошло не по тому пути, т.е. были приняты сущностно неверные предпосылки или же методы работы. Логика преемственности говорит о том, что данные ложные представления будут сохраняться до тех пор, пока, наконец, не выяснится, что они таковы. Но в том-то и дело, что последнего может не случиться вовсе.

Неспециалисты склонны преувеличивать научную честность. Повторим это снова, ученые - тоже люди. И им, как и всем остальным, бывает крайне тяжело, а то и неприятно признавать собственную неправоту. Кроме того, они могут ее попросту не замечать. Вспомнить хотя бы о геоцентрической модели мира, как все станет понятно. Сотнями лет мыслители изобретали все более сложные механизмы поддержания этой ложной теории, грубо игнорируя ее нерелевантность.

Научные школы - это палка о двух концах. С одной стороны, они позволяют своим членам относительно безболезненно проходить этапы профессионального становления без необходимости допускать уже пройденные ошибки. С другой, они почти неизбежно имеют тенденцию к косности и догматичности. И примеров тому не счесть. Отсюда вопрос - а откуда, собственно, взялось то, что наши предшественники были правы?

Нас, конечно, мгновенно ткнут лицом в доказательства. Мол, теории проверили свою истинность, а также выстояли испытание временем. Что ж, геоцентрическая модель мира держалась веками. Но даже если и не использовать столь грубых приемов, давайте поглядим правде в глаза.

В точных, как это сегодня называется, науках вроде бы все обстоит нормально. Т.е. существуют законы, которые подтверждены опытом, а потому нет никакой нужды в их пересмотре. Однако, во-первых, данные области знаний крайне восприимчивы к деликатной для них теме обобщения, а, во-вторых, как правило, не учитывают всего того, что было сказано в предыдущей главе.

Возьмем для иллюстрации закон Ома. Никто не станет спорить с тем, что он доказал свою правоту в сотнях и даже миллионах и миллиардах случаев. И все это так. В конце концов, автор этих строк пользуется им прямо сейчас, потому что его ноутбук, в том числе, функционирует благодаря данному открытию. Прекрасно, крыть, как говорится, нечем. Однако важно также понимать, что во многих других- куда большем числе на самом деле - ситуациях закон проверен не был. Более того, он описывает идеал, а не реальность.

Те, кто занимается естественнонаучными - слово-то какое! - дисциплинами, забывают об этих двух ограничителях мощи своих знаний. Мы не хотим этим сказать, что их теории не работают. Но было бы точнее и справедливее говорить о том, что они замечательно справлялись со своими обязанностями до сих пор и только в тех случаях, в которых были применены. Надеемся не надо объяснять, что ситуаций, в которых к ним не обращались, на порядки больше тех, что актуально произошли.

Помимо прочего, подобные модели очень остро реагируют на обвинения в упрощении действительности, потому что, например, тот же закон Ома почти ничего не говорит ни о свойствах проводника, ни о характеристиках окружающей среды, ни о каких-либо иных важных параметрах. Потому что все, что ему необходимо, это сделать реальность совершенно стерильной, хотя, по всей видимости, только так познание последней и возможно. Впрочем, мы не претендуем здесь на всеохватность и точность нашей критики.

В гуманитарных науках ситуация и сложнее, и запутаннее, и интереснее. Несмотря на то, что представители естественных - само слово намекает - дисциплин смотрят на своих коллег несколько презрительно, они не понимают того, что им гораздо проще. Увы или наоборот к счастью, историки, филологи, социологи, психологи, экономисты, философы и другие не вправе себе позволить игнорировать пусть и малейший аспект действительности. И это делает их задачу по познанию мира почти неосуществимой.

Понятно, что при таких условиях ошибки неизбежны. Они имманентно принадлежат самому процессу постижения действительности, что и выливается в бесконечные обвинения в неточности, трансцендентности, словоблудии и прочих грехах. Однако это обстоятельство хотя бы частично компенсирует тот факт, что гуманитарии живут в реальном мире, а не вычищенном и выхолощенном.

В этой связи стоит задать себе довольно простой вопрос. Если есте- ственнонаучники пренебрегают всей сложностью нашего мира, а гуманитарии всего лишь тратят наше время на никому не нужный треп, то почему мы должны обращаться к ним за какой угодно помощью? Не лучше было бы довериться собственной голове, а не бесконечно пересказывать старые концепции и теории лишь затем, чтобы в очередной раз их подтвердить?

Опять же мы никого не зовем на баррикады. Отметать все разом - плохой тон, помимо прочего велика вероятность выплеснуть вместе с водой и ребенка. Все, что мы хотим сказать, сводится к необходимости критичного мышления, а не слепой веры в былые открытия. Как со старостью не обязательно приходит мудрость - тупым можно быть сколь угодно долго, - так и сохранение традиции не обязательно ведет к истине. И столь банальные вещи, увы - теперь уже наверняка - почему-то редко посещают головы ученых - прежде всего, разумеется, старожилов от науки.

Четвертый вопрос. Предположим, вы захотели заняться чем-то таким, что до вас никто не изучал. Как быть тогда? Понятно, что знания не существуют изолированно друг от друга - какие-то пересечения или намеки вы все-таки найдете, но этого, очевидно, будет мало и вам потребуется что-то еще. Однако где этот дополнительный материал взять?

В действительности ответов на эти вопросы нет. Но именно в прошлом все так и обстояло. У древних греков не было ничего, что можно было бы с той или иной долей уверенностью назвать научными данными. Все, что они имели - свой собственный могучий интеллект, а также- не все, правда- огромное количество свободного времени без необходимости зарабатывать себе на хлеб насущный. То же самое - с поправками на первых философов и христианское вероучение - справедливо и в отношении мыслителей Возрождения, Нового времени, даже эпохи Просвещения. Каким образом все эти нетривиальные умы умудрялись обходиться без столь ценимой сегодня традиции? Очень просто - они создавали ее сами, без посторонней помощи.

Мы, конечно, понимаем, что сегодня обойтись без некоторого справочного аппарата сложно. Но в том-то и дело, что последний становится вещью в себе, самой целью, а вовсе не средством. Сколько бумаги и пространства на разного рода электронных носителях можно было бы сберечь, если бы отпала необходимость в бесконечном цитировании и пересказе того, что и так уже известно? Наверняка очень много. Но почему ученые так упорно не желают этого замечать?

Ответ прост, хотя и шокирующ. Проблема состоит в том, что так поступать легче. Представьте себе на мгновение, что все научное сообщества разом отказалось от ссылок как друг на друга, так и на своих предшественников. Подавляющее большинство оказались бы в таком случае у разбитого корыта, потому что в действительности им банально нечего сказать.

Мы не говорим о том, что все лишились бы источника вдохновения - хотя при чем тут столь возвышенные состояния? - некоторые бы сохранили свой потенциал, и, кто знает, может быть, дали бы миру гораздо больше, не будучи больше стесненными требованиями пересказа. Но что произошло бы с остальными? Отныне уже нельзя было бы обратиться к кому-то из великих древних или современников, что чуть ли не автоматически означало бы для них научную смерть.

Как и во всех прочих социальных явлениях и институтах среди ученых, положа руку на сердце, преобладают весьма средние индивиды. Они не хватают звезд с небес, но твердо стоят на земле вовсе не потому, что соответствуют ряду показателей, но из-за того, что всегда способны прильнуть к спасительной жилетке в виде трудов признанных гениев, бережно их процитировать или высказать ту же самую мысль, перефразировав так, что иной раз уши вянут. Сами по себе - т.е. в отрыве от выдающихся личностей - они мало что собой представляют, хотя, разумеется, они будут всячески фундировать - такое дурацкое слово - свою, в сущности, серость.

И не есть ли в таком случае обращение к гениям прошлого и настоящего всего лишь увертка с целью скрыть собственное бессилие? Потому что, ей-богу, у нас порой складывается впечатление - при ознакомлении с работами подобных авторов - что мы читаем одну и ту же книгу, только пересказанную на иной, в реальности в скромной степени, лад.

Неужели кто-то полагает, что всем удостоенным званиями, степенями и должностями людям есть что сказать? Такое даже статистически невозможно. И мало кто станет спорить с тем, что произнесенное ими - это лишь свидетельство о квалификации, некоторый рубеж, который, заметим это особо, покоряется многим. Впрочем, мы несколько отвлеклись.

Возвращаясь к вопросу о том, что делать, если предшественников нет, стоит еще раз подчеркнуть следующее. Несмотря на то, что люди наивно полагают, будто в наш просвещенный век все проблемы уже решены, на самом деле все обстоит ровно наоборот. Мы еще коснемся этого ниже, но как мы указывали в первой главе, бездна незнания сегодня, напротив, как никогда велика. А существующая структура - о чем речь пойдет дальше - только мешает хотя бы построить мостки, чтобы пусть и неверно, но попытаться оценить масштаб нашего невежества. Поэтому простора нынче - хоть отбавляй.

Пятый вопрос, уже отчасти нами затронутый. Почему мы читаем вот этих, а не других, как это принято называть, классиков? Чем, например, так хорош К. Маркс, произведения которого, если честно, почти невозможно читать, настолько они скучные? Или рассуждения М. Вебера о протестантской этике, откровенно утопающие в многочисленных подробностях американской жизни? Или «птичий», как верно подметил коллега автора этих строк, язык постмодернистов?

Заметьте, те же физики не читают трудов Ньютона или Бойля. Зачем? Достаточно лишь ознакомиться с более или менее современным учебником, а изучение древних фолиантов оставить на откуп разного рода биографам или интересующимся этим историкам. Но в среде гуманитариев люди по-прежнему корпят и над Марксом, и над Вебером, и над постмодернистами только затем, чтобы быть в курсе того, что все эти уже в большинстве своем покинувшие нас светила сказали. Вопрос, следовательно, прост и незатейлив - что такого знал тот же К. Маркс полтора столетия назад, что и сегодня столь же актуально, как и предположительно тогда?

В этом смысле классики представляют собой частный случай са- мосбывающегося пророчества. Их читают потому, что их нужно знать из-за того, что их читают. Замкнутый круг и ничего более. Конечно, не все они таковы. Есть замечательные произведения Э. Фромма, М. Фуко, Г. Маркузе и многих других. Но и в их отношении вопрос никуда не исчезает. Почему именно они?

Существует, как мы ее назвали, проблема первого профессора. Ее суть сводится к следующему. Сегодня, для того, чтобы получить это звание, необходимо одобрение тех, кто им уже обладает. И вроде бы ничего страшного в этом нет. Однако, если мы проследим всю цепочку назад, то получится, что некто, не прошедший соответствующий процесс отбора, должен был провозгласить себя профессором сам. Если система начинается с откровенной несправедливости, почему она рассматривается в противоположном качестве? Впрочем, давайте обо всем по порядку.

Сомнительно, чтобы прозрения К. Маркса - и мы ни в коем случае не хотим задеть чувства его приверженцев - были бы ценны до сих пор. Но существует, если так позволительно выразиться, целое лобби, которое занимается исключительно тем, что бесконечно обращается к его произведениям просто потому, что он - классик. По сути - тот же первый профессор.

Чтобы не быть голословными, приведем еще один пример, но совершенно из другой области. В конце концов, «священные коровы» есть везде. Скажем, сегодня принято считать образцом великой литературы стихи И. Бродского. Мы не станем спорить с тем, что его произведения действительно возвышенны и прекрасны, но давайте быть честными. Неужели люди действительно думают, будто, как в его время, так и сегодня у нас нет столь же выдающихся поэтов? Мы уже приводили подобный аргумент в другой своей работе, но все же. Есть же такие, кто не хочет публиковаться, кого должным образом не оценили, кто в силу обстоятельств остался, да и сейчас безвестен.

Но есть также и контриллюстрация. В свое время была крайне популярна Н. Турбина, которой даже вручили очень почетную премию. Но где она сейчас? И не постигнет ли та же участь нынешних обитателей литературного и прочих олимпов? Если эти процессы вознесения и забвения действуют в художественном мире, то почему они не работают в науке, которая вроде бы своей основной задачей видит поиск истины, а, значит, просто обязана опровергать прошлое?

Все, что мы хотим сказать, на самом деле весьма тривиально. Современные классики временны, как и все, что делается человеком. Однако то обстоятельство, что их продолжают цитировать и на них ссылаться, усугубляет проблему. Потому что наука нормально и эффективно функционирует только тогда, когда она пляшет на костях уже пройденных ошибок. Если же данный процесс искусственно - подчеркнем это особенно - замедляется, а то и вовсе нарушается, но ничего хорошего из этого не выходит. И ровно такую картину мы наблюдаем сегодня. Естественное течение событий преграждено дамбой требований по изучению этого старого материала, вместо того, чтобы пытаться активно опротестовывать его релевантность.

В общем и целом, по крайней мере, современные гуманитарии забыли о том, какова их основная задача, и вместо этого занимаются не поиском истины, а перетасовыванием уже набивших оскомину теорий и концепций. Впрочем, то же самое в огромной степени - но, надо признать, не тотально - касается и их естественнонаучных коллег, которые также погрязли в том, что уже было.

И последний вопрос, хотя наверняка их гораздо больше. Все-таки, что такое знал К. Маркс, что позволяет ему оставаться классиком вопреки всякой здравой логике? Заметим вскользь, что для примера можно было бы взять любого позапрошловекового мыслителя, наш выбор случаен, те, кому данный ученый нравится, всегда в состоянии заменить его на кого-то неугодного именно им. Итак.

Если подходить к этому вопросу непредвзято, то у нас получится следующая картина. К. Маркс жил в середине девятнадцатого века. Предметом его интересов служили взаимоотношения между капиталистами и пролетариатом, подчеркнем, в Великобритании, на тот момент самой развитой промышленной державе. В атмосфере витали идеи Ч. Дарвина - тоже, кстати, ребенка своей эпохи - а также различного рода прогрессистские, расистские, евроцентристские и универсалистские, как думалось в то время, воззрения.

Сегодня многое из того, что тогда рассматривалось в качестве истины, сочли бы, по меньшей мере, за откровенный вздор, а то и вовсе за бред сивой кобылы. Чего стоит хотя бы замечание, оно же стихотворение Р. Киплинга о «бремени белого человека». Или, если уж на то пошло, империалистические захваты и приобретения. Было, разумеется, и другое, нынче вряд ли не то, чтобы одобряемое, но и всячески порицаемое.

Мы все - продукты своей эпохи. Она не просто живет в нас, она и есть мы. Избавиться от ее влияния на себя никто не способен. Насколько бы велик он или она ни были. Даже если какие-то вещи или мнения кому-то и удастся с себя сбросить, останутся многие другие. И это без отсылок к первой главе. В сухом остатке - почти тотальная зависимость от того, что и кто нас окружает. И К. Маркс - не исключение.

Далее. Сегодня нам, скажем, известно - а тому же Ч. Дарвину это было неведомо, и это, между прочим, огорчало его, - что эволюция происходит благодаря мутации генов, а также эпигенетическим факторам. Стал бы кто-нибудь сейчас постулировать в этой связи превосходство этого великого ученого над нашими современниками? Очень и очень сомнительно. Но почему тогда нынешним социальным философам видится, будто, по сути, примитивные представления об обществе, которые разделял, в том числе, К. Маркс, теперь хоть что-нибудь значат? Наука не стоит на месте, что, собственно, и является ее основной целью. И мы знаем многое такое, что К. Марксу даже и не снилось. Но, все равно, на этом фоне люди полагают, что его прозрения хоть сколько-нибудь релевантны. С какой, извините, стати?

Как правило, на последнее возражают в том духе, что бывают такие выдающиеся мыслители, которые опережают свое время. Стоит хотя бы вспомнить о Г. Менделе, которого заново «открыли» только в начале двадцатого века. Но, во-первых, основатель генетики был бы востребован и в свою эпоху, а, во-вторых, случай с К. Марксом сложнее потому, что его взгляды в огромной степени повлияли на то, что случилось уже после его смерти. Впрочем, что из этого вышло, уже печально известно.

Как бы то ни было, но нужно отдавать себе отчет в том, что так называемый дар предвидения во многих отношениях фикция. Кто сомневается, может обратиться к последнему труду Н.Н. Талеба- в реальности все-таки талиба - Антихрупкость или к исследованию Д. Уилсона История будущего, чтобы нас не обвиняли в незнании литературы. Остальным мы предлагаем следующее объяснение.

Мир представляет собой слишком сложное образование, к тому же не лишенное многочисленных суеверий и мнений каждой конкретной эпохи. Как и в случае предсказания погоды, мы попросту не обладаем достаточным количеством информации о его составляющих, а также о законах, по которым он работает. В совокупности это уничтожает любые претензии на опережение времени. И, кстати, прогнозы К. Маркса так нигде и ни разу не сбылись.

Вообще, несколько странно сегодня видеть, слышать и читать тех, кто всерьез думает, будто основатель секты собственного имени прав и поныне. Даже не оспаривая то, что он не заблуждался насчет своего времени - а это еще необходимо доказать - трудно понять, почему его учение должно быть истинным теперь, когда так многое изменилось, а мы, в свою очередь, узнали такое, что явно противоречит его позиции. Люди, до сих пор чуть ли не молящиеся на него, забывают о том, что современный мир превосходит любое иное из своих предшествующих состояний по уровню компетентности, образованности и, если уж на то пошло, правильности своих воззрений. Спросите об этом у физиков, они-то наверняка в курсе.

Поэтому мы утверждаем, что, по сути, нет никакого смысла в том, чтобы штудировать «Капитал» или «Манифест коммунистической партии», а равно и любое иное произведение К. Маркса. В конце концов, лучше уж обратиться к трудам его последователей, те, по крайней мере, обязаны знать многое из того, что их учителю было неизвестно, и должны, следуя принципу честности, как-то сообразовывать данные сведения с его выкладками.

Нелишне, кстати, будет добавить, что со времен девятнадцатого века произошла уже не одна научная революция и игнорировать их результаты, по меньшей мере, странно, а то и вовсе глупо. Да и человеческое общество гораздо сложней и запутанней незатейливой схемы о противостоянии двух оппозиционных классов по поводу средств производства и распределения прибыли. Кроме того, следует помнить, что простые концепции, возможно, хороши только для естественнонаучников, гуманитариям же они противопоказаны. Потому что последние в курсе того, что социум нельзя уложить в прокрустово ложе двухходовых построений.

Закончить данный блок, однако, нам бы хотелось на положительной ноте. Начинать собственное исследование можно, разумеется, и так, как это принято делать сегодня. В конце концов, каждый сам решает, как ему поступить. Однако мы желаем предупредить о том, что построения прошлых эпох весьма заразны в ментальном отношении - после ознакомления с ними мало у кого получается создать нечто действительно новое. В любом случае выбор всегда есть - рыскать ли в литературе в поисках объясняющей все цитаты или проливающем свет на происходящее пассаже, либо, напротив, обращаться за помощью исключительно к собственному интеллекту.

Хорошо, начало положено Но что следует за ним? Как правило, то, что происходит потом, состоит из довольно рутинных занятий, вроде чтения книг, написания статей, посещения конференций и бесед с коллегами. Это такая научная повседневность. В общем и целом, ничего особо выдающегося. Озарения случаются редко, да и то не у всех, прочие же довольствуются мелкими инсайтами и, опять же, постижением литературы, благо, ее много. Тем не менее, второй шаг все же есть, и суть его сводится к выбору методологического аппарата.

Выше мы уже говорили о том, что не будем разбирать все способы познания, но ограничимся лишь несколькими примерами. Как отмечалось, есть смысл в том, чтобы внимательнее рассмотреть эмоции и чувства, но к ним мы также прибавим сомнение, критику, и это не одно и то же, а, кроме того, обычный здравый рассудок или, как его обычно понимают в науке - рациональность, опять же не оппозиция переживаниям.

Давайте начнем с рассуждений Р. Декарта. Тем, кто не знаком с ними, обрисуем их вкратце. Французский философ и математик предположил, что единственное, что не поддается сомнению - это оно само, из чего затем делается вывод о том, что мысль и есть существование. Оставляя на потом конечный результат, нам необходимо понять, действительно ли его идея верна.

Во-первых, исходная предпосылка Р. Декарта нуждается, прямо скажем, в подтверждении. То, что чувствам доверять нельзя, весьма спорно, особенно в свете последних на этот счет научных изысканий. Дело в том, что сам наш интеллект во многом является нашим телом. Мы думаем так потому, что мы так устроены физиологически. Поэтому отрывать, условно выражаясь, душу от плоти ни у кого не получится.

Конечно, мы все способны испытывать различного рода галлюцинации. Если у кого-то случается обман зрения, то это, как считается, означает именно ложь. Мираж в пустыне - это не реальность, а только то, что мы хотели бы увидеть. Но, по правде говоря, это не то, чтобы не так, но и в корне ошибочно.

Мираж, если уж мы привели этот пример, - это то, что существует на самом деле, однако несколько неверно интерпретируется. Как сегодня известно, виды воды, оазисов и кораблей порождаются настоящими объектами, отраженными многочисленными воздушными массами от горячей пустыни. То, что человек воспринимает информацию в ошибочном ключе, еще не говорит в пользу того, что он неправ. Объясним, почему.

Галлюцинации, вызванные различного рода психотропными веществами, разумеется, ничего в реальности не отражают. Это сугубо внутренние переживания того или иного индивида. Верить им или нет- личное дело каждого. Но, вообще говоря, это не совсем так. Последние исследования показывают, что наш мозг крайне восприимчив к воздействиям извне, которые вынуждают его, а следовательно, и нас ощущать то, чего нет. С другой стороны, за его пределами вообще ничего не существует.

Как мы писали в первой главе, избавиться от своих переживаний ни один человек не способен. Объективность, на которую так увлеченно претендуют ученые, вряд ли кем-то достижима в принципе. Однако это не является, на наш взгляд, злом, но просто должно приниматься в расчет тогда, когда мы хотим понять, каким образом каждый из нас постигает действительность. Впрочем, мы немного отвлеклись, потому что чувства мы рассмотрим ниже. Пока для нас важно следующее.

Во-вторых. Что такое сомнение? Это такой мыслительный акт, который делает что-либо проблематичным для существования, но, собственно, тут и кроется основная загвоздка. Вообще говоря, предполагается вот что. По всей видимости, имеются критерии того, что является истинным, а что, соответственно - нет. И важно даже не то, откуда они взялись, хотя это довольно серьезный вопрос, особенно учитывая то, что было сказано в первой главе, а то, почему их нельзя поколебать. Приведем пример.

Скажем, некто смотрит на цветок и сомневается в том, что он красный. Существует световой диапазон, который отражает наше понимание данного оттенка, а то, что этот человек наблюдает, расположено где-то у черты. Но неужели мы не в состоянии спросить себя, а правильно ли мы установили границы? Т.е. вторично проблематизировать ситуацию? Разумеется, мы на это способны. Но в таком случае нам оказывается по силам также и третий порядок критики, и четвертый, и т.д., вплоть до бесконечности. Помните труды трудов трудов трудов трудов трудов трудов?

Отсюда вполне резонное заключение о том, что сомнение подвержено самому себе. Более того, оно вообще не может служить в качестве отправной точки, потому что провисает в воздухе. Почему Р. Декарт решил, что это хороший исходный пункт? С тем же успехом мы вправе обратиться и к чувствам, и к вере, да к чему угодно, по большому счету. И это все из-за того, что любое начало условно.

В-третьих, увы, но Р. Декарт не задает себе вопроса о том, являются ли его конечные выводы релевантными, т.е. попадает в логическую, лучше даже сказать, нравственную ловушку. Если сомнение - это столь универсальный способ познания, как он это постулирует, то было бы неплохо обратиться к нему на финише. А именно - попытаться раскритиковать собственные результаты.

Вместо это француз оказывается в безысходной, как обычно представляется, ситуации. Потому что есть я, обо всем этом думающий, а, значит, и существующий, а больше никого нет из-за того, что мне неизвестно, являются ли эти другие моими собственными мыслями, либо независимыми от меня агентами. Выражаясь научно - это голый солипсизм, после Р. Декарта мучивший очень многих. Но давайте продолжим его рассуждения.

Мыслю, следовательно, существую. Хорошо. Но, во-первых, а действительно ли я мыслю? Вполне может статься, что эти думы вовсе не мои, а мне некоторым образом извне навязанные, я же в силу своей беспомощности или по каким-то иным причинам не в состоянии избавиться от них, более того пребываю в счастливом неведении о своей свободе воли. В конце концов, утверждает же этот философ Бога, почему бы не задать себе вопрос о том, что это Его рук дело?

Далее. Вообще говоря, у нас нет никакого точного определения мышления. Да, это какая-то рассудочная деятельность, но этого, по большому счету, маловато. Опять же, Р. Декарт мог усомниться в том, что его представления о работе мозга истинны. Потому что, положа руку на сердце, в его времена существовали весьма смутные и примитивные воззрения на сей счет. И если на это способны мы, то что помешало ему сделать то же самое? Это, во-вторых.

Еще одно. Что значит существовать? Сам Р. Декарт, по сути, отвечает на данный вопрос, первоначально обращаясь к помощи чувств, и только затем их отвергает. Однако новых критериев не предлагает, ссылаясь на довольно проблематичное мышление. И это-то и странно, потому что в таком случае все построение оказывается не верифицируемым и не фальсифицированным. В некоторой степени - это лишь желание, чтобы все так и обстояло на самом деле. Это, в-третьих.

И последнее, но не по значимости. А какое содержание имеет его ergo или следовательно? Неявно предполагается, будто существует какая- то сверху ниспосланная способность к умозаключениям, которая вообще не получает никакого рассмотрения. Почему если дано А, обязательно должно быть и вызванное им Б? Опять же, это чистой воды вера, но не реальность как таковая, где вещей, вроде рациональности попросту нет. Впрочем, вернемся обратно к сомнению.

Мы уже отметили, что существует бесконечный регресс, делающий его трудноуловимым, если вообще действенным способом познания. На это нам могут возразить в том смысле, что в таком случае сомнение никуда не исчезает, но как раз и показывает свою эффективность. Например, если у нас есть постоянно меняющийся мир, то сама его динамика и является его сутью. В некоторой степени все так и есть, однако для того, чтобы продолжить, нам теперь необходимо обратиться к вопросу о рациональности или здравом рассудке. Что это такое?

Увы, но здесь мы ввели нашего читателя в заблуждение. На самом деле данные два понятия не просто нужно, но строго рекомендуется разводить в стороны. Давайте усугубим ситуацию - в реальности такой вещи, как рациональность, не существует, тогда как здравый смысл, напротив, имеет место быть. Отчего мы так решили? Возвратимся обратно к Р. Декарту.

Что есть мыслительный акт, который играет столь важную роль в его, а равно и во всех прочих научных изысканиях? В действительности ответов очень много, но все они определенно снимают проблему постановкой новых, еще менее разрешимых. Более того, даже с биологической - как это принято называть редукционистской - точки зрения ученым не совсем ясно, что происходит в голове у каждого из нас, когда мы о чем-то думаем. Т.е., конечно, простейшие процессы более или менее понятны, но все остальное пребывает за плотной дымовой завесой нашего невежества на данный счет.

Чтобы хоть немного разогнать туман, обратимся за помощью к языку, который мы еще внимательно изучим далее. Итак. Наша система коммуникации - какой бы она ни была - непременно является антропоцентрической. Что это означает? Буквально следующее. Тот факт, что мы способны передавать, воспринимать и хранить информацию о мире, ничего не говорит о качестве или, если угодно, истинности данных процессов. Но что мы имеем под этим в виду?

В реальности любое произнесенное или услышанное нами заявление об окружающей нас среде - как природной, так и социальной - отражает не ее саму, но тот способ, которым мы, во-первых, ее воспринимаем, хотя это и несколько спорно, а, во-вторых, переводим в языковую плоскость. Надеемся, это излишне техническое определение никого не смутило, потому что на самом деле все очень просто. Когда вы смотрите на мир, вы видите не саму действительность, но только то, что ощущаете в качестве таковой. И то же самое касается трансляции картинок в вашей голове в речь.

Давайте перефразируем это еще раз вследствие огромного значения, заключающегося в данных утверждениях. Когда какой-либо человек смотрит вокруг себя, он видит не то, что существует в реальности - какой бы та на самом деле ни была, - а только и абсолютно то, что он может наблюдать. Т.е. картина мира в его голове - это вовсе не он сам. Далее. Когда он, наш соплеменник, пытается перевести это изображение в слова, он снова прибегает к доступным для него, но не обязательно верным способам подобного рода трансляции.

Мы нарочно не стали приводить в качестве примера какой-то конкретный язык, потому что в данном отношении они равно бессильны и убоги. Даже сами наши утверждения, в конце концов, выражают, скорее всего, вовсе не то, что мы намеревались сказать. Однако, учитывая то, что других инструментов передачи своих мыслей у нас нет, сгодятся и такие формулировки. Но как связана наша коммуникационная система с нашим интеллектом? Через аналогию.

Когда некто смотрит на мир, а затем начинает обдумывать то, что он увидел, он всегда натыкается на грабли процессов, делающих наше мышление возможным. Т.е. опять и снова проблема перевода. Но как она работает в этой сфере?

Вплоть до недавнего времени считалось, будто мы мыслим словами и логическими последовательностями. Замечательный во всех прочих отношениях фильм «О чем думают женщины» ущербен именно в этой своей установке. Если бы и вправду существовали телепаты, ясновидящие, экстрасенсы и медиумы, боимся, прока от их дара было бы совсем чуть-чуть. Нет никакого внутреннего монолога или полилога, который бы можно было прочесть или хотя бы расшифровать. Процессы в нашей голове значительно сложнее, а потому и почти не идентифицируемы.

В реальности мы мыслим образами, отрывками воспоминаний, знаками и символами - причем не всегда разделяемыми остальными - эмоциями, переживаниями, иногда словами и, по всей вероятности, тем, что не имеет никакого языкового обозначения. И эта мешанина ни в коей мере не походит на то, что думал об этом Р. Декарт или продолжают упорно считать сторонники рациональности человека. Да, люди разумны, но нет, не в интеллигибельном ключе. Поэтому мы должны теперь обратиться к тому, что полагается в качестве последнего.

Прежде всего, нам необходимо выяснить, что значит объективное отражение реальности. Как правило, считают, что это такой способ видения мира, при котором максимально снижены риски допущения ошибок по поводу наблюдаемых явлений и предметов. Т.е. представляется, будто человек может сказать или, по крайней мере, ощутить то, что происходит в действительности. Опять же соответствие знаний тому, чему они посвящены и чего они касаются.

Как, надеемся, стало понятно из первой главы, это попросту бред. Не существует такого способа - за исключением, наверное, только божественного, а также уже упомянутого полного копирования - отражения реальности, который бы точно воспроизводил то, на что он нацелен. Выражаясь грубо, человек видит мир таким, каким его может наблюдать только он сам. Кошки, слоны, жирафы, бегемоты и другие животные, очевидно, воспринимают мир иначе, а, следовательно, и истина для них совершенно непохожа на нашу.

Разумеется, нам возразят в том смысле, что только человек рефлексирует. Но, во-первых, никому не известно, имеется ли нечто подобное у остальных братьев наших меньших, а, во-вторых, способность направлять мысль на саму себя ни о чем не говорит как таковая. Да, пусть кто-то заставляет себя есть клюкву, не морщась, не смотря на то, что она кислая, но из этого ровным счетом ничего не следует или хотя бы не вытекает того, что все должны так поступать, или, что это идеал, в которому необходимо стремиться.

Опять же слова обманывают нас, но мы все-таки постараемся выразить то, что хотим. Проблема человека состоит в том, что ничего иного - т.е. противоположного рациональности - ему не дано. Тот факт, что мы способны, как нам кажется, бороться с соблазном смотреть на мир непредвзято, не является истиной. Потому что мы не в состоянии это делать в принципе.

То, что обычно называется объективностью, это всего лишь сугубо человеческий способ справляться с воспринимаемыми ошибками. Представляют ли собой последние то, что за ними признается, это тоже огромный вопрос. Например, мы говорим о том, что солнце садится, хотя знаем, что это Земля вращается вокруг него. Хуже того, мы не просто заявляем нечто подобное, мы действительно это наблюдаем и чувствуем. В качестве эксперимента попробуйте ощутить при восходе или закате движение нашей планеты, а не нашей звезды. Уверяем вас, это довольно сложно, а, кроме того, может привести к головокружению и тошноте.

Рациональность - это выдуманный нами идеал, не имеющий ничего общего с действительностью, на постижение которой он якобы направлен. Если уж мы признаем, правда, не все и не совсем справедливо, что красота в глазах смотрящего, то почему мы столь цепко держимся за собственную непомерно и неадекватно раздутую разумность? Не будет ли честнее согласиться с тем, что люди - это не боги и не венец творения, а такие же животные, ну, с некоторыми поправками, естественно, как и все остальные? Впрочем, вернемся к нашим баранам.

Мы потому и развели понятия рациональности и здравого рассудка. Первая - это нечто из области фантастики, никогда и нигде себя не реализовывавшая, но упорствующая в том, чтобы к ней стремились в качестве идеала. Второй - это то, что существует на самом деле, причем вне зависимости от того, к какой сфере деятельности принадлежит его носитель. В общем, разница, как говорится, налицо. Одно - это миф. Другое - это реальность. Собственно, одним из наших предложений и является отказ от сказки в пользу действительно данного.

Приведем один пример. Как известно, существует так называемое арт-хаусное и, условно выражаясь, плебейское кино. Первое считается чем-то возвышенным и несущим многочисленные смыслы и значения, тогда как второе создано исключительно на потребу дня, ради развлечения - и не более того - простой публики. Может быть, так оно и есть. Однако, как это видится нам, разница между ними вовсе не в качественном несходстве, а в том, что авторские фильмы в большинстве своем унылы и скучны. А за заявлениями о том, что они-де чем-то нас облагораживают или перемещают на невиданные вершины, ничего по- настоящему важного не кроется. В общем, плохая картина просто плоха, и к этому больше ничего добавить нельзя.

Конечно, мы не отрицаем того, что и среди авторских фильмов встречаются нормальные ленты, но в подавляющем большинстве случаев они тягомотны, длинны, многословны или, напротив, излишне молчаливы, а заставляют задуматься только вследствие этих и уже указанных других своих качеств. Не стоит видеть в них нечто, к чему все обязаны стремиться, но лишь то, что они действительно собой представляют.

То же самое в полной мере относится и к рациональности при ее сравнении со здравым рассудком, а равно и ко всем прочим подобным сопоставлениям, которыми буквально напичкана современная западная, по преимуществу, культура. Несмотря на все заявления о том, что системы верований людей одинаково ценны, все равно, остается молчаливое предположение о том, что нам-то известно о мире больше, чем всем этим «дикарям» и «примитивным» народам. Или, по крайней мере, мы знаем нечто лучше. Увы, но это всего лишь заблуждения.

Но чем же тогда является здравый рассудок, если его нельзя поместить в прокрустово ложе рациональности и объективности? Для того чтобы ответить на данный вопрос, нам сначала нужно обратиться к другой составляющей всех наших представлений о реальности, а именно - к вере. Несмотря на то, что это на первый взгляд может показаться парадоксальным и даже странным, в действительности ничего удивительного в этом, как, мы надеемся, это станет ясно ниже, нет.

К сожалению, нам снова придется побеспокоить бедного Р. Декарта. Почему он, а также многие до сих пор вслед за ним предпочитают рациональность, как они ее понимают? Приведем одну иллюстрацию. Сегодня на Западе, а равно и по всему остальному миру, явно по образцу атлантической культуры, государства и народы - тоже, кстати, изобретение Европы - рассматривают свои успехи через призму так называемого валового внутреннего продукта (ВВП). Как правило, это объясняется тем, что люди становятся богаче, и это хорошо, особенно если применяется другая методика подсчета благополучия - ВВП на единицу населения, странная такая средняя температура по больнице.

Казалось бы разъяснение исчерпывающее. Если у вас больше денег, то вы лучше себя чувствуете, а личный тонус - это святое. Но кто, в самом деле, решил, что богатство коррелирует с успехом? Европейцы с американцами? Пожалуйста. Почему все прочие должны использовать те же показатели?

Увы, но ответа на последний вопрос попросту не существует. В той системе координат, которая принята в западной культуре, обеспеченность равна положительным достижениям, потому что она позволяет своему счастливому обладателю транслировать, опять же в границах данной структуры, ее в желаемые - та же поправка - товары и услуги, которые, предположительно, делают человека более довольным. Собственно говоря, это все. В сущности, за пределами определенных представлений ничего нет. Но откуда взялись они сами?

Этот вопрос, в свою очередь, мы поднимали выше. Так что давайте теперь вернемся к проблеме познания, Европа прошла такой путь, который она в реальности и преодолела, ничего не говорит ни о его истинности, ни о его справедливости, ни о его универсальности, но лишь о его уникальности. В случае с капиталистическими соображениями - та же самая история.

Любая система должна воспроизводить себя не внешне, но по внутреннему своему содержанию, которое как раз и подкрепляется верой в ее институты и ценности. Если, скажем, все разом сегодня в научном сообществе перестали бы воспринимать профессоров как достойных того, чтобы их постоянно слушали, структура бы рухнула, потому что во многом она зиждется на представлениях о званиях, точнее, об их оправданности.

Тот факт, что некоторые древние греки, а вслед за ними и европейцы в Новое время отказались: первые - от мифологических воззрений, вторые - от религиозных в пользу весьма смутно понимаемого ими, а также многими и поныне разума, ни о чем не говорит и ничего не доказывает. Этот выбор был сделан отчасти случайно, в некоторой степени намеренно, но обоснованием ему в любом случае послужила обычная вера, т.е. нечто неверифицируемое и нефальсифицируемое столь превозносимым рацио. Как говорится в Библии, вначале было Слово, а слово было Бог.

Нас, конечно, сразу закинут контраргументами вроде того, что разум превосходит эмоции, где бы мы сейчас были, если бы не достижения науки, вера, мол, сама является предметом изучения интеллекта. И все это, может быть, верно. Но справедливо также и то, что мы не знаем никакого иного исхода, альтернативному тому, что мы уже и так имеем. И, кроме того, все это нисколько не свидетельствует в пользу отсутствия обоснованности того давнего выбора.

Выразим это по-другому. Один человек верит в то, что разум всесилен. Другой - во всемогущество Бога. Третий - в черных кошек, приносящих несчастье. Но во всех случаях вера первична. Да, она ничем не оправданна и не вызвана, за исключением личных предпочтений и того, что она и не нуждается ни в каком обосновании. Это может показаться диким и ужасным, но ничего подобного в этом нет.

Р. Декарт склонился в пользу рацио вовсе не потому, что изучил все альтернативные варианты или после их сравнения, а из-за того, что ему так захотелось. Точка. Даже если бы у нас имелись - а их нет - универсальные способы сопоставления тех или иных способов познания мира, ну, не знаем, по их эффективности, приемлемости, желательности или по каким-либо иным критериям - а тут появляется та же самая проблема- мы бы, все равно, решали сердцем. Человек - не разумное существо, а лишь притворяющееся таковым.

Любые критерии и принципы существуют внутри системы, которую они и обосновывают и которой они являются родителями, не все, конечно. То, что в науке ценится превыше всего, не имеет никакой укорененности в реальном мире, каким бы он ни был. Структура воспроизводится только тогда, когда она бесконечно повторяется во времени и пространстве всеми своими приверженцами. Посмотрите, например, на бойцов какого-нибудь элитного отряда. Они лучше не потому, что действительно превосходят кого-то, но потому, что бьют своих потенциальных и настоящих соперников на собственном поле сравнения. Это равносильно тому, чтобы по ходу игры выдумывать ее правила - разумеется, в таком случае вы просто обречены на победу.

Но чем же тогда здравый рассудок лучше рациональности? В целом, следуя вышеприведенной логике, ничем. Однако он, по крайней мере, и не претендует на то место, которое, как считается, хотя и неверно, занимает вторая. Мы попросту не знаем, каким был бы мир, если бы греки решили сделать выбор в пользу чего-то другого, а не разума, поэтому и говорить о том, что окружающая нас среда почему-то превосходит все прочие альтернативные варианты, и глупо, и бессмысленно. Тем не менее, это не отменяет необходимости привести какие-то доводы в подтверждение нашей точки зрения.

Во-первых, как сами ученые, так и простые обыватели почему-то имеют склонность забывать о том, какую колоссальную роль в научном познании играет вдохновение. И мы ведем речь не о банальных инсай- тах, но о настоящих прозрениях, даже откровениях. Чуть ли не каждому известна история со сном Д.И. Менделеева и открытием им Периодической системы элементов. Разумеется, никто не станет отрицать и постепенного, довольно медленного продвижения вперед, но, по большому счету, критичны именно такие моменты, а вовсе не рутина.

Вдохновение имеет место быть в жизни каждого человека, но нужно отличать действительные прорывы от тривиальных находок. Подавляющее большинство ученых на самом деле - обычные люди. И то, что им приходит в голову, как правило, не обладает особой ценностью ни в мире науки, ни где-либо за ее пределами. Вообще крайне сложно поверить в то, что вся эта масса индивидов на постоянной основе генерирует бесконечные прозрения.

Призвание, как оно понимается в протестантизме, штука довольно странная. Выбор профессии не обязательно сопряжен с действительным нахождением своего места в мире. Кроме того, надо понимать, что занятие наукой в специальном смысле этого слова, как способ зарабатывания на жизнь - это далеко не то же самое, что и настоящий призыв с чьей бы то ни было стороны. Те люди, которые подобно Д.И. Менделееву находятся на правильной позиции, редки. И это обычный закон распределения, точно по Гауссу.

Отсюда следует довольно неутешительный вывод. Даже те, что занимают самые высокие ступени в современной научной иерархии, а она, увы, существует, как будто в познании мира важно не простое нахождение истины, но еще и особые за это печеньки и коврижки, в большинстве своем вряд ли действительно ценны. По крайней мере, в той же степени, что и настоящие мастодонты.

Во-вторых, как справедливо отмечает Н.Н. Талиб - помните, что это все-таки правильнее? - нередко открытия делались не в самой науке, а где-то на ее обочине. Вообще говоря, постижение реальности- это весьма запутанный и, самое главное, непредсказуемый процесс. Например, те же зеркальные нейроны, которые ответственны, в том числе, и за человеческое чувство эмпатии, были обнаружены совершенно случайно, что называется, походя. И не было никакого долгого сидения в лаборатории или же утомительного штудирования литературы. Просто шимпанзе отреагировала так, как это и заведено в природе.

Приватизация процесса познания мира за институционализированным, а, значит, и крайне ригидным аппаратом современной науки, является, пожалуй, одним из величайших упущений нынешнего человечества. Конечно, мы не отрицаем роли крупных центров с дорогостоящим и сложным оборудованием, но подобные организации и структуры нужны далеко не везде, точнее, не в каждом сегменте постижения реальности. Скажем, зачем России целый институт философии, не совсем понятно, потому что внутри данной дисциплины ничего подобного высоким технологиям вообще не нужно.

Запихать - а по-другому это и не назвать - творческий процесс в прокрустово ложе бюрократической машины было, очевидно, не самым лучшим решением. Разумеется, сейчас сложно с этим что-то сделать. Однако также должно быть ясно, что создание действительно нового не поддается формализации или систематизации. В одной притче у умеющего летать человека ученые спрашивали, как ему это удается. Он рассказал и на просьбу продемонстрировать свои навыки остался на земле. Мысль изреченная есть ложь. Порой лучше все пустить на самотек.

В этой связи весьма странно и где-то даже дико требовать от ученого постоянный и ровный поток публикаций или же выступлений. В конце концов, Илья Муромец провалялся на печи тридцать три года. Но при этом его крайне сложно упрекать в том, что он был тунеядцем. Опять же непредсказуемость на то и не прогнозируема, что подчиняется закону случая, а не логики.

В-третьих, научное сообщество - о чем еще речь пойдет ниже - похоже на все остальные профессиональные объединения в том, что оно также является рабом собственных методов познания и ментальных привычек. Мы все, положа руку на сердце, приучаемся к тому, чтобы смотреть на мир под определенным углом зрения. Скажем, волосы на голове и на столе - это, вообще-то, одно и то же. Но почему-то первый случай нам более предпочтителен.

Ученые склонны забывать об этом в довольно странной уверенности о том, что они, мол, каким-то непостижимым образом, непогрешимы. Естественно, это не так. Они тоже представляют собой людей, и им также свойственны заблуждения, а равно и нежелание признавать собственную неправоту, как и прочим смертным. Нет никакого особенно действенного механизма самокорректировки или самопроверки, несмотря на все заявления в обратном. Стоит хотя бы посмотреть, как деятели науки самозабвенно отрицают очевидное, как станет понятно, что мы имеем в виду.

Все эти бесконечные и маловразумительные требования, предъявляемые чуть ли не на каждом шагу всем, кто хочет присоединиться к научному сообществу, только подтверждают, что ничего относящегося к познанию мира они попросту не имеют. Люди ошибаются, а также способны совершать верные поступки, но если бы кто-то действительно знал, как все это работает, т.е. как именно предотвратить первые и способствовать вторым, реальность бы стала совершенно иной.

Можно было бы привести и дополнительные доводы в пользу нашей точки зрения, однако резонным будет вопрос о том, какое отношение вышеназванные факторы имеют к преимуществу здравого смысла в ущерб рациональности. Ответ довольно прост. Иногда не нужно мудрствовать лукаво для того, чтобы достичь ценных результатов, а достаточно всего лишь обратиться к собственному разумению. Но почему тогда во всех прочих случаях это также должно сработать?

В реальности ученые не являются теми, кем они хотели бы видеть себя в глазах своих коллег и простых обывателей. Нет ничего более далекого от действительности, чем представление о возможности бытия в качестве мыслительной машины, эдакого человеческого компьютера, непогрешимого в своих суждениях. И точно так же нет никакого более или менее действенного механизма познания, который бы гарантировал использующего его индивида от ошибок. Это заставляет нас обратиться к логике, которая, как считается, и есть подобный инструмент.

В одной из своих статей мы говорили о том, что необходимо разводить по сторонам нормативную разновидность логики и ее ситуативный тип. Здесь же нам бы хотелось пойти еще дальше и постулировать то, что существует бескрайнее море возможных вариантов. И при этом все они равноценны друг другу как по степени эффективности, так и оправданности применения.

Предполагается, что логика - это некое последовательное продвижение от известного к пока не знакомому с соблюдением ряда правил. Т.е. это такой отрезок, в начале которого находится нечто неоспоримое, затем идет ряд вытекающих друг из друга умозаключений, а в конце располагается вывод. Но в том-то и дело, что такое не только невозможно, но и даже не вообразимо.

Линейный порядок, которым так кичатся ученые, в действительности представляет собой то же, что и рациональность. В сущности, его нет. Куда бы мы ни посмотрели, столь лелеемый идеал нарушается и побивается самой же реальностью, которая бесконечно далека от того, чтобы быть последовательной.

Конечно, мы в состоянии рисовать красивые диаграммы и таблицы, которые демонстрируют наш мир в предсказуемом ключе, или заключать постфактум, что движение было линейным, но проблема состоит в том, что это наши благие пожелания, обычная вера в то, что мы способны пророчествовать, тогда как на самом деле таким даром не обладает никто. Окружающая нас среда хаотична, и пытаться засунуть ее в жесткие границы наших концепций и глупо, и вредно. Кроме того, в действительности нет такого человека, который бы и вправду делал нечто подобное.

Одно дело что-то говорить о мире и совершенно другое - в нем жить. Разумеется, мы способны предугадывать то, каким он будет как в ближайшем, так и в отдаленном будущем, но в том-то и дело, что это игра на везение, равносильная и равнооправданная в данном отношении спору с рулеткой. Потому что, как говорил М.К. Мамардашивили, прижимаемся мы тут друг к другу из-за того, что являемся неумехами - ладно, мы чуть исказили слова советского философа.

Если уж и представлять процесс познания геометрически, то у нас получится приблизительно - учитывая, что автор этих срок точно такой же человек, как и все остальные - следующее. Начала множественны и далеко не всегда хоть как-то логически связаны. Продвижение осуществляется не последовательно, но скачками, изгибами, возвращениями назад и прочими, не имеющими даже названия способами. Выводы не рациональны, не обязательно привязаны к тому, что им предшествовало, и уж конечно не всегда обоснованы. В целом, перед нами оказывается запутанный клубок кривых, отрезков, точек, петель и т.п. фигур. Одним словом, хаос.

И мы очень надеемся - вопреки тому, что могло бы показаться, - что и наш текст выглядит ровно также. Потому что, в конце концов, только таким образом и возможно добиться хоть каких-то результатов. Это лишь на бумаге мир выглядит прилизанным и логичным построением, где все находится на своих местах и точно подогнано в соответствии с общим генеральным планом. Действительность, к счастью, представляет собой куда более интересную картину. Но насколько мы правы?

Рассказывая о различных типах мировоззрения, ответственный лектор просто обязан упомянуть в их ряду обыденную его модель. Если миф, религия, философия и наука - это особые формы постижения действительности, то здравый смысл имеет полное право быть названным в их числе, потому что демонстрирует собственную уникальную специфику понимания и познания мира. И, между прочим, он самый эффективный из всех представленных. Но что в нем такого особенного?

На самом деле, он, по сути, является единственным, который не просто существует, но и который реализуем на практике. Скажем, тот же научный способ видения мира в своем чистом виде - это откровенный нонсенс. Только представьте себе, как бы вел себя человек и что бы за этим последовало, если бы он придерживался той самой незапятнанной ничем земным идеальной рациональности! И его, и жизнь окружающих его людей стала бы адом как в буквальном, так и в переносном значении этого слова.

В науке - как бы сильно мы того ни хотели - нет, да и не может быть чего-то совершенно трансцендентного или потустороннего. В ней абсолютно все сугубо мирское. Никакой, как это ни прискорбно, духовности. Портрет ученого, изображающий его в виде некоего современного аскета или монаха, слишком далек от реального положения дел. Т.е., конечно, некоторые представители данного клуба по интересам соответствуют подобной идеализированной картинке, но даже и они - и, наверное, в большей, чем все прочие степени - думают не линейно и не логично. И, между прочим, выдающиеся личности оттого и стали такими, потому что позволяли себе быть людьми, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Современные ученые одурманены идеей о том, что есть некий волшебный эликсир, который бы позволил им избавиться от их собственной человеческой природы. Но это зелье, даже если где-то и находится, то до сих пор недоступно. Создается такое впечатление, что философский камень, как это провозглашается, найден, но на деле мы все еще располагаемся на стадии первых алхимических экспериментов.

В реальности мы все думаем телом и своим окружением. И нет в таком случае ничего более естественного, чем обращаться за помощью не к логике, рациональности или объективности, а к их полным противоположностям, а именно к хаотичности, здравому смыслу и субъективности. Иного нам, все равно, не дано. Потому что чувства и мысли не разделимы в принципе. И в этой связи постулировать хоть какое-то превосходство науки над прочими способами познания не только странно, но и вредно.

И последнее, но не по значимости. В качестве финального штриха, нам осталось рассмотреть критику. Как уже мы писали выше, сомнение все-таки подлежит самому себе. Из этого вытекает то, что на его место необходимо найти другого исполнителя, более действенного по своим возможностям. Именно в таком ключе мы и будем понимать данную госпожу. Что она собой представляет?

Как и в случае с логикой, не существует какого-то особого чистого ее вида. Предъявлять претензии можно по-разному. Фактически это означает, что критика должна быть не формализованным предприятием, но всесторонней атакой на то или иное утверждение с использованием всех доступных нам приемов. Однако, прежде всего, необходимо признать, что и она сама нуждается в постоянной проверке на подлинность.

В своих трех критиках И. Кант говорил о том, что человек, в сущности, не способен познать мир таким, каков тот есть на самом деле. Вне зависимости от того, соглашаемся мы с великим философом или нет, важно подчеркнуть, что это не отменяет необходимости постоянного сомнения, направленного, помимо прочего, и на самого себя. И, собственно, здесь и заключено то, что мы хотим сказать.

Выше мы критиковали Р. Декарта за то, что тот не удосужился проверить свои выкладки на предмет ложности. Пусть и несколько преждевременно, мы попытаемся ускользнуть от того же обвинения, но уже в свой адрес. Так, действительно ли те способы и методы познания, которые предлагаем мы в ущерб тем, которые используются нашими коллегами, лучше или эффективнее? В реальности мы не знаем ответа на данный вопрос, но, по крайней мере, можем привести следующие соображения.

Вся эта озабоченность обоснованностью и оправданностью, на наш взгляд, не стоит и ломаного гроша. Если ученые столь обеспокоены критериями и принципами, то этого говорит только о том, что они не совсем понимают, как устроено и их мышление, и мир вокруг них, а также чем они, вообще-то, должны заниматься. Существует несколько утрированное замечание о том, что все современные критики являются неудавшимися писателями или художниками. Но некоторая доля истины в данном высказывании все же есть.

Основная задача науки - это добыча знаний о мире. Разговоры о том, как их получать, равносильны вопросу о том, какая рука лучше. Автору этих строк дороги обе его верхние конечности, и он не желает признавать за одной из них какой-либо приоритет. И, наверняка, с нами в данном отношении согласится любой. Однако когда дело доходит до способов постижения действительности, ученые не видят той же самой ситуации, причем буквально аналогичной.

Как нам представляется, важны результаты, а не странные споры о том, как их достигать. Если кто-то на соревнованиях побежит боком и при этом выиграет, то несмотря на удивление - потому что так передвигаться, в общем, не принято, - свою медаль и почетное место на пьедестале он или она все же займет. Какая, в конце концов, разница, как именно кто-либо узнал что-то о мире, если его выводы верны? Но на деле почему-то оказывается, что путь важен.

Мы не станем спорить с тем, что это иногда так и есть. Порой порядок сложения критичен для результата. Но совершенно бездумное следование принятым техникам познания закабаляет того, кто становится их приверженцем, а, кроме того, лишает его более широкой перспективы, которая позволила бы достичь куда большего и куда более осмысленного.

Здравый смысл, чувства, критика и субъективность охватывают собой все, с чем только может столкнуться человек. Напротив, рациональность, трезвый рассудок, непредвзятость и объективность лишают нас слишком многого, причем нередко там и тогда, где и когда мы совершенно этого не ожидаем. Впрочем, радует то, что второй набор настолько экзотичен, что почти нигде и никогда не встречается в чистом виде.

Последний третий этап механизма познания состоит в конечных выводах. Отчасти мы уже затронули данную тему, но теперь обратимся к ней в полном объеме. Что представляют собой финальные умозаключения и каким образом они появляются на свет? Что обычно происходит на данном этапе?

Как правило, ничего особенного на этой стадии не случается. Ученый пишет какой-то текст или делает доклад, которые призваны показать, чего именно он достиг. Затем научное сообщество оценивает предоставленные результаты по совершенно непрозрачной методике, сильно напоминающей те, что имеют место быть во многих видах спорта, а также в сфере художественного творчества. Собственно говоря, это все. Но нас тут интересует несколько иное, а именно - благодаря чему получаются такие, а не какие-либо другие выводы. Более конкретно - мы хотим затронуть проблему интерпретации.

Вообще-то все мы, а не только ученые, сталкиваемся с ней на каждодневной основе. Нам всем необходимо распознавать, например, настроение собеседника по его выражению лица, телесным движениям, общему виду. Не обходит стороной этот вопрос и всю нашу систему коммуникации, потому что слова обычно несут в себе сразу много смыслов, а не какой-то один. Новости и сведения из СМИ также подвержены этому заболеванию. Коротко говоря, данная проблема представлена почти повсеместно и регулярно беспокоит всех нас. Однако есть и то, что отличает обывателя от представителя научного сообщества, причем кардинальным образом.

Как правило, предполагается, что ученые трактуют данные и информацию совсем не так, как это делают неспециалисты. Более того, считается, что только первые способны находить настоящий, т.е. ничем не искаженный смысл в мире, тогда как вторые ничего на самом деле не понимают, и им необходимо разъяснять суть происходящего. Это-то и позволяет науке быть выше чего бы то ни было еще.

Задачей данного текста является критика существующего положения вещей, характерного для современной науки. Поэтому нам необходимо рассмотреть, обоснованы и оправданы ли претензии наших коллег, да и нас самих на то, чтобы вещать и речь истину. Вследствие этого вопрос об интерпретации не просто важен, но, пожалуй, является краеугольным камнем во всем строении нынешних знаний о мире.

В некоторой степени эта проблема пересекается с уже рассмотренными методологическими трудностями. То, какие инструменты применяет ученый, неизбежно сказывается на том, какие результаты, он, в конце концов, получит. Поэтому первым вопросом для нас станет следующий - какие именно сведения о мире извлекает из него наука и нет ли у нее в этом процессе особых пристрастий?

Второй вопрос накладывается на предыдущий, но к нему не сводится. Можем ли мы сказать, что выводы, которые мы делаем, действительно адекватны и релевантны реальности, описываемой ими? Или выразим это иначе. Насколько мы в состоянии быть уверенными в том, что наша трактовка по-настоящему отражает связи и отношения, присутствующие в мире? И не берем ли мы на себя слишком много, постулируя те или иные умозаключения?

Наконец, последний вопрос мы посвятим, пусть и несколько отклоняющейся от магистрального направления наших рассуждений проблеме знания. В таком случае мы должны понять, что значит само знание как таковое, а также какой объем последнего имеется в нашем распоряжении. И, что то же самое, не льстим ли мы себе, заявляя о том, что нам хотя бы что-то известно?

Начнем по порядку. Иногда создается ощущение, что ученые из разных областей не в курсе того, что выяснили их коллеги. Научные школы существуют как будто изолированно друг от друга, и открытия в одних дисциплинах почему-то никак или почти не учитываются во всех прочих. В частности, давно уже выявлено, что человек страдает от многочисленных когнитивных и ментальных искажений, но данный факт либо игнорируется вовсе, либо просто не принимается в расчет. И это вопреки его огромной значимости. Разумеется, есть также иные примеры, которые далеко не лестны для наших коллег, потому что фигурируют они в них как наглядные иллюстрации заблуждений. Впрочем, не будем забегать вперед.

Должно быть понятно, что человек извлекает из мира не всю, пусть даже и доступную ему информацию. Нас всех окружает огромное количество сигналов и просто шума, что с неизбежностью означает необходимость их фильтрации, а это, в свою очередь, приводит к деформации, а то и откровенной кастрации последующих выводов и, соответственно, знаний. Тем не менее, предполагается, что ученые неким волшебным образом избавлены от такой напасти и способны максимально точно, но самое главное, адекватно воспринимать и, естественно, постигать реальность. Это, как опять же считается, позволяет им находить и изучать только самое нужное, а второстепенное и лишнее оставлять за бортом.

В некоторой степени все именно так и обстоит. Даже больше - так все и устроено. Но есть ли от этого какой-то прок? Повторим еще раз - все мы склонны и вынуждены фиксировать лишь часть мира, но не все его полноту и тотальность. Последнее, как мы показали выше, попросту невозможно. Но значит ли это, что пусть и однобокое знание ученых лучше такого же у обывателей? Как мы надеемся показать, ответом на данный вопрос не обязательно будет твердое «да».

В мире каждое мгновение происходит сразу огромное количество событий, далеко не каждое из которых имеет шансы попасть в поле нашего зрения. В сущности, это означает, что мы должны вычленять что-то из действительности, а все прочее обычно так никогда и не становится предметом нашего интереса. Это положение вещей, в свою очередь, обуславливает необходимость разработки критериев, согласно которым мы и будем определять, что для нас важно, а что, соответственно - нет. По большому счету, к этой проблеме и сводится наш первый вопрос.

Скажем, человек, разбивший свою машину, вряд ли станет размышлять на тему смысла своей жизни. Потому что первичны для него проблемы с его автомобилем, а вовсе не вопросы космического масштаба - в границах его бытия, разумеется. Подавляющую часть времени мы все заняты текучкой - что бы поесть на обед, что делать вечером, как провести выходные и т.д. в том же духе. В общем, ничего особо выдающегося.

Многим современным ученым, увы, свойственно видеть в окружающем их мире почти исключительно предмет их занятий. Так специалисты по информационным технологиям везде обнаруживают именно их, а людям, изучающим гидравлические процессы, всюду мерещатся последние. И, к сожалению, этими профессионалами дело не ограничивается. Проблема, следовательно, состоит в привычке смотреть на реальность под определенным углом зрения.

В некоторой степени это даже хорошо, потому что, в конце концов, современная наука представляет собой крайне специализированное занятие, которое неизбежно дробит мир на все более и более мелкие части лишь затем, чтобы внятно их изучить. Наметившаяся же в последнее время тенденция к холизму или объединению различных дисциплин затронула далеко не всех ученых, и весьма сомнительно, чтобы она стала широко распространенным явлением нашей жизни. По крайней мере, такое слияние крайне тяжело осуществить на практике.

Тем не менее, проблема никуда не исчезает. Более того, она усугубляется тем, что не только сам фокус сильно заужен, но и глядит ученый на предмет своего интереса через совершенно определенную призму, не самого, надо сказать, лучшего качества. Конечно, мы имеем в виду парадигму.

В последней своей книге «Бонобо и атеист» очень известный в мире приматолог Франс де Ваал приводит следующий, отметим сразу, обескураживающий пример. Долгое время считалось - и это уже должно наводить на грустные мысли о качестве такого знания, что научение у животных происходит благодаря большому количеству попыток и провалов. Эксперимент одного молодого ученого показал, что крысы способны усвоить определенное умение всего лишь за один раз, что, естественно, нарушало общепринятую - те же самые сомнения - догму - и здесь то же. В итоге, правда, он был реабилитирован, но случай сам по себе весьма показателен. Ладно бы подобное произошло в рамках гуманитарных наук, но в биологии... Как бы то ни было, важно понимать, что ни одна дисциплина не избавлена от таких происшествий.

Это возвращает нас к вопросу о критериях. Несмотря на то, что на бумаге или словах в науке в данном отношении все более или менее неплохо, на деле оказывается, что это далеко не так. К несчастью, ученые не избавлены от человеческих пороков, по крайней мере, от тех, что превращают наше познание реальности в приключение по поиску подтверждающих уже имеющейся точки зрения доказательств. Но это, к сожалению, не полный список их прегрешений. Однако как же быть с принципами?

Для человека по-настоящему важны на самом деле не слишком много вещей. Первичные или базовые потребности в современном мире удовлетворяются относительно легко, что оставляет простор для других занятий. Но помимо фундаментальных нужд существуют также и вторичные, более, как считается, возвышенные. И ученые имеют дело, по преимуществу - или в идеале - именно с последними. Но как они определяют, насколько те или иные данные критичны?

За исключением гуманитарных дисциплин сегодня в науке царствует Его Величество Эксперимент. Досадные и достойные всяческого порицания случаи наподобие того, что описал Ф. де Ваал, конечно, происходят время от времени, но, в целом, опыт есть последнее убежище истины. Если те или иные сведения извлекаются с завидным постоянством из одинаково организованных проверок действительности, то это означает, что они верны. Если наблюдается нечто обратное, правдой здесь и не пахнет.

Начнем с того, что эксперимент сам по себе не безгрешен. Всегда остаются вопросы о том, соблюдены ли те же самые условия - а это невозможно, учитывая разное время и место его проведения, преследуются ли одинаковые цели, что также сомнительно, принимая во внимание несходство школ, парадигм, да и просто личных взглядов, правильно ли определены сами задачи и способы их проверки. И не забывайте также о том, что за бортом всегда что-то остается, и не факт, что лишнее.

Первичное и вторичное - это только слова. В реальности не совсем понятно, что именно мы подразумеваем под столь часто используемыми нами терминами. Если важность того или иного события или вещи постоянно меняется и колеблется, то что, спрашивается, мы будем принимать в качестве абсолюта, если последний нам попросту неизвестен? Более того, моделировать действительность - само по себе весьма сомнительное занятие, потому что воспроизвести все детали, все равно, ни у кого никогда не получалось, да и не удастся в будущем.

Можно, конечно, до хрипоты спорить о том, существуют ли незыблемые критерии определения существенности чего бы то ни было, но на самом деле они, во-первых, столь же человечны и социальны, как и все прочее, с чем люди соприкасаются как регулярно, так и в случайном порядке, а, во-вторых, самих их почти нереально подвергнуть критике, что делает их, мягко говоря, весьма ненадежными проводниками истины в этот мир. Мы не хотим этим сказать, что эксперименты больше не нужны или что они не работают, но их исходные предпосылки при лучшем раскладе туманны, в худшем же - вредны.

Если что-то повторяется от разу к разу это еще не означает, что ровно то же самое произойдет и в следующий заход. Уже упоминавшийся нами Н.Н. Талиб прекрасно показывает это на примере индюшки, которую кормят на протяжении нескольких лет только затем, чтобы потом убить. И, в общем, вполне естественно, что она выводит надежность своих отношений с человеком и даже не предполагает, что все совсем не так, как она посчитала на основе собственного опыта.

Сам этот профессор называет данную проблему Черным Лебедем в честь этого прекрасного создания, которое в Европе белое, а в Австралии - бывает и цвета сажи. Редкие события имеют место быть, и с этим ничего нельзя поделать. Поэтому совершенно неважно, сколько экспериментов проведено, существенно лишь то, что устроены далеко не все возможные. А это, в свою очередь, нереально, потому что в таком случае придется воспроизвести всю Вселенную целиком или же обратиться за помощью ко всезнающему и всемогущему Богу. А у нас нет таких опций.

Впрочем, Н.Н. Талиб не говорит о том, что существует и изнанка этой проблемы. А что если все складывалось настолько невероятно удачно - тот же Черный Лебедь, но в негативном своем облике - что мы постоянно получали очень похожие результаты, но в реальности все обстоит совсем иначе? Грубо говоря, мы каждый раз выигрывали, а о провале попросту ничего не знаем, потому что его пока еще не было.

Нам, разумеется, могут возразить в том духе, что сугубо технически и статистически такого не бывает. Но откуда это взялось? Существует, например - сразу заметим, что мы не разделяем эту точку зрения - взгляд, согласно которому Вселенная устроена так, чтобы максимально точно соответствовать условиям жизни на Земле. Так называемая теория точно подогнанного порядка. Опровергнуть логически ее нельзя, а, значит, какие-то мысли она все-таки должна вызывать.

Мы не пытаемся этим сказать, что эксперименты нужно оставить в стороне, но и слепо доверять им также явно не стоит. Гораздо лучше соблюдать некоторую дистанцию и быть скептически настроенными, потому что здравый смысл подводит куда реже, чем идеальная рациональность. Но мы так и не ответили на вопрос о критериях.

В сущности, говорить особо не о чем. В действительности каждый сосредотачивает свое внимание на том, что ему больше нравится, импонирует, беспокоит, тревожит или вызывает какие-либо еще реакции - вспомните о том, что все мы люди. Универсальность в данном отношении отсутствует как таковая. Реальность слишком многогранна для того, чтобы в одном опыте ухватить все ее детали. Поэтому ошибки не только неизбежны, но и обязательны. Другое дело, что ученые склонны смотреть на совершенно конкретные вещи, как-то вызывающе, забывая о том, что мир - это не их теории, и у него в запасе есть немало козырей для их тотального разгрома.

И хуже того. То, как проверяются те или иные гипотезы, вызывает еще больше вопросов. Почему был выбран данный способ? Из-за чего обратились к этим инструментам? Отчего было решено, что это подходящий объект для экспериментирования? И ответов нет. Потому что всякий раз мы вынуждены признавать, что смотреть на мир можно по- разному, и далеко не факт, что те очки, которые носит тот или иной ученый, лучше, чем те, что таскает на своей переносице обыватель, потому что зрение искажают обе пары.

Опять же из наших слов не надо делать далеко идущих выводов о том, чтобы отдать на откуп неспециалистам познание реальности. Такой поступок бессмыслен хотя бы уже потому, что это и так происходит каждый день. Знания, как и очки, не похожи друг на друга, и мы затрудняемся сказать наверняка, какие из них превосходят все прочие. В любом случае это просто нужно иметь в виду, а не напыщенно кичиться приобщением - большей частью мнимым - к источнику всякой мудрости. Если последний где-то и существует, то явно за пределами лабораторий.

Поэтому конечные умозаключения в огромной степени зависят от того, как именно мы смотрели на мир. Ученые это делают одним способом, а неспециалисты - другим, но это само по себе еще ничего не значит. Куда важнее понимать, что никто из нас попросту не способен видеть реальность совершенно непредвзято, а потому идеал, принятый в науке, применим исключительно в ней и ею же ограничивается.

Второй вопрос, поднятый нами ранее, сложнее, но интереснее первого. Собственно говоря, он и посвящен проблеме интерпретации как таковой. Действительно, каким образом мы выносим те или иные суждения по поводу наблюдаемых нами явлений и предметов? И можем ли мы сказать, что сам способ трактовки ни в коей мере не влияет на конечные результаты?

На последнее мы с легким сердцем отвечаем отрицательно. Существует жесткая и прямая зависимость умозаключений от механизмов расшифровки. В этой связи стоит привести следующий пример. Есть такой современный российский сайт Луркморе, посвященный различным феноменам сегодняшней культуры. В частности эта сетевая энциклопедия рассказывает о так называемом Синдроме Поиска Глубинного Смысла или сокращенно - СПГС. Смысл его довольно прост. Значение видят там, где его нет. Как говорится, иногда огурец - это всего лишь огурец, мы бы добавили - обычно это только он и есть.

Впрочем, нам важно другое. Какое бы художественное произведение мы ни изучали, каждый из нас найдет в нем то, что, собственно, и хочет отыскать. Так получается вследствие различий в личном опыте, индивидуальных особенностях, принадлежности к определенной культуре, склонностях и предрасположенностях, эпохе, настроении, в конце концов. Но то же самое касается и нашей повседневной жизни. Скажем, подмигивает вам красивая девушка или симпатичный юноша - в зависимости от ваших предпочтений - и вы даже не знаете, что и думать, потому что означать это может очень и очень многое.

Но почему бы не расширить круг вопросов, которые подчиняются данному правилу? В таком случае мы получаем буквально следующее. Даже и научные данные, т.е. полученные определенным способом, - несущественно, насколько он ущербен или великолепен - тоже трактуются в зависимости от - на самом деле никак с ученой деятельностью не связанных - факторов.

Гуманитарии прекрасно знакомы с данным феноменом. Очень многими из них разделяется мысль о том, что под любое мнение можно найти подтверждающие его факты, пусть только и считающиеся таковыми. Но то же самое верно и в отношении всего их набора. Пусть мы все наблюдаем одно и то же, но трактуем-то мы данную воспринимаемую действительность по-разному.

Например, крайне тяжело переубедить православного или любого другого верующего человека в том, что нас, т.е. людей, создал не Бог, а эволюция, а миру - в частности, Земле - несколько миллиардов лет, а вовсе не несколько тысяч. И это несмотря на то, что существует огромное количество доказательств - с описанными выше поправками - правоты науки.

Проблема, однако, состоит не в том, знаем ли мы что-то или наблюдаем ли мы нечто, но в том, как мы располагаем эти сведения в своей собственной картине мира. Верить в то, что, скажем, Иисус Христос и правда когда-то побывал на Земле, и как-то сопоставлять это с тем, что в действительности нет никаких тому доказательств, по крайней мере тех, что приняты в научной среде, - это довольно тяжелая задача. Но в том-то и дело, что ученые сталкиваются с той же проблемой.

Еще раз повторим - мир слишком сложно устроен, более того - нам в точности неизвестно, как именно, в сущности мы располагаем только догадками, весьма, кстати, приблизительными. Из-за этого нам всем приходится жертвовать комплексностью в пользу понятности. Потому что все законы, теории, концепции и модели - это упрощенное отражение реальности, слишком далекое от ее действительного богатства. И очень сомнительно, чтобы мы когда-нибудь сумели описать то, что вокруг нас творится, во всей его полноте.

Каждый ученый, следовательно, должен выбрать, какими концепциями ему поступиться, а каким, напротив, отдать предпочтение. По понятным причинам это не просто закабаляет его, но и заставляет отрицать чуть ли не очевидное, как в приведенном примере, предложенном Ф.де Ваалом. Тот вариант, в пользу которого в итоге склоняются, не обязательно есть самый верный, но зато ограниченный наверняка.

Столь желаемая теория всего, как она называется в физике, вряд ли осуществима на практике. В этой связи крайне полезно вспомнить о сетованиях обычных граждан и их упреках в адрес метеорологов. Проблема с последними, как, вообще говоря, и со всеми членами научного сообщества, состоит в том, что, как известно из анекдотичного замечания одного экономиста, их просят делать прогнозы. Сами бы они на это ни за что бы ни пошли.

Люди хотят знать, что произойдет дальше. Имея в своем репертуаре весьма ненадежные и упрощенные модели реальности, они вынуждены обращаться к ним, потому что другого, все равно, нет. Представьте себе, что у вас есть наиболее подходящая именно для этого дня одежда. Она и удобна, и хорошо сидит, и не приносит никакого дискомфорта. И так на каждый случай. Не правда ли, замечательно? Но всем нам прекрасно известно, что такого никогда не будет. Есть то, что есть. И мы все просто миримся с этим, потея, замерзая, немея, сутулясь и испытывая прочие неприятные ощущения.

Как бы ни критиковался принцип «одно подходит всему», избавиться от его назойливого, но неустранимого присутствия мы не в состоянии. Потому что по-другому и не бывает - ни в теории, ни на практике. И если в первом случае мы еще хотя бы можем себе представить некое идеальное положение вещей, т.е. банально мечтая о такой утопии, то во втором обращаемся к тому, что есть.

Понятно, что ученые постоянно совершенствуют свои теории, что, как предполагается, ведет к улучшению знаний о мире. Но, во-первых, далеко не очевидно, что это вообще происходит, а, во-вторых, даже они сами соглашаются с тем, что их представления о реальности, по крайней мере, пока остаются катастрофически ущербными. Но вернемся все- таки к способу интерпретации.

Тот же Ф. де Ваал пишет о том, что само мышление невозможно без чувств. И то же самое говорят очень многие. Порой забавно бывает видеть, как некоторые ученые делают открытия, а затем их за это награждают, тогда как обывателю все это было известно давным-давно, но не в теоретически глянцевом лоске, а просто как повседневное знание. И тут мы сталкиваемся с вопросом о трактовке.

Обычный человек живет так, как может. Если он что-то видит или замечает, то выводы из этого делаются двумя способами. Первый - общепринятый. Существует нечто известное, как считается, всем, что нередко нарекается мудростью. Тот факт, что все мы сталкиваемся с, по сути, одними и теми же типичными ситуациями, вынудило и до сих пор заставляет людей придерживаться столь же стандартизированных на них ответов. И мы ни в коем случае не говорим о превосходстве толпы, которое, по меньшей мере, сомнительно, а то и вовсе является мифом. Нет, это обычное повседневное знание.

Второй - как получится. Несмотря на то, что жизнь подавляющего большинства обитателей данной планеты довольно предсказуема, в ней, все равно, находится место для решений ad hoc. Как правило, мир не ждет, а требует нашего выбора сразу. Как следствие, действуем мы по обстоятельствам. И это многое объясняет, особенно огромное количество регулярно повторяемых ошибок, на которых вроде бы мы должны учиться.

В общем и целом, то же самое справедливо и в отношении ученых. Конечно, они не столь стеснены обывательской мудростью и времени для размышлений у них все-таки больше, но это не слишком огромное преимущество, особенно учитывая тот факт, что сами они тоже живут по случаю и разделяют значительную часть сведений из повседневного знания.

Опять же мы все - люди, и было бы несколько наивно и глупо полагать, будто представители науки чем-то отличаются от обычных людей. Но именно к этому мы теперь и перейдем, потому что предполагается - не всегда, заметим, неверно, что несходство в мышлении между ними и рядовыми гражданами все же имеет место быть, а, значит, оно вполне достойно рассмотрения.

На самом деле, впрочем, расхождение состоит не в том, что ученые рациональны, но в том, какими процедурами и протоколами они пользуются, когда пребывают, по крайней мере, в области своих научных интересов. Но в чем тогда состоит различие, и насколько оно велико?

В действительности, единственное, что отличает настоящего, подчеркнем это особо, интеллектуала от простого человека - это сомнение. Разумеется, надменной уверенности в своей правоте и когнитивного невежества среди ученых более чем достаточно. Но речь идет не о них. Когда представитель мира науки видит что-либо, а затем - неважно, следуя каким именно процедурам - делает некий вывод, последний подлежит обязательной критике, равно как и все предыдущие интерпретации.

Эта тотальная критика преследует единственную цель. Дать наиболее точное, емкое и релевантное реальности ее же объяснение, учитывая уровень, объем и адекватность всего массива современного знания. Увы, но при всей чистоте и непорочности этой картины, у нее огромное количество дефектов, которые, правда, честный ученый обязательно будет иметь в виду.

Недостаток первый. У нас есть единственно доступный нам только и исключительно человеческий взгляд на вещи, а, следовательно, и способность вынесения суждения. Обычно об этом говорят в русле биологической природы и эволюционного наследия. В последнее время, как мы писали выше, к ним добавились эпигенетические и социальные, а также культурные, хотя, как мы считаем, это одно и то же, факторы. Да, мы смотрим на мир с помощью своих глаз, какие-либо другие в нашем распоряжении отсутствуют. А это означает, что и выводы мы делаем соответствующие.

Второй дефект. Имеющееся на данный момент знание не обязательно релевантно действительности. Например, как бы это ни показалось диким, ученым сегодня неизвестно, откуда берутся облака. То, что они на сей счет думают - а именно испарение воды и последующая ее конденсация - откровенно неубедительно, и, как показали X. Свенсмарк и Н. Колдер, очень многое в этом процессе зависит от космического излучения. Хотя это и касается только кучевой разновидности. В общем и целом, мы в курсе очень малого, а развернутая пасть постоянно нарастающей бездны нашего невежества катастрофически огромна.

Третий изъян. Критерий точности весьма условен. По сути, можно говорить лишь о мнимом соответствии знаний реальности. Полного отражения, как было показано выше, попросту не существует. Автор этих строк однажды спросил у своих студентов о том, в курсе ли они, где живут. Резонным ответом стало общее «да». Но как тогда быть с такими показателями, как высота над уровнем моря, географические широта и долгота, климатическая зона, молекулярный состав кирпичей и прочего строительного материала, содержание в воздухе различных химических элементов и другими, обычно неизвестными характеристиками собственного местожительства? Опять же мы все довольствуемся приближением к действительности, а не ею самой, по крайней мере, когда речь заходит о том, что нам известно, а что - нет.

И последний пробел, хотя их наверняка больше. Ни одному человеку не под силу знать все то, что сегодня случается в науке, а равно, естественно то, что уже имело место быть, даже больше - целой группе исследователей. Нынче научный мир увлечен весьма странной забавой, суть которой сводится к нежеланию повториться. Создаются базы цитирования, а также специальные программы на обнаружение плагиата, прочесываются горы литературы и документации, пишутся метаанализы и много чего еще. Несмотря на очевидный бред происходящего, в этом есть некоторый смысл. Никто, как говорится, не хочет изобрести велосипед заново. Но быть в курсе того, что делают другие, очень важно. Как следствие - подобная история. В отношении же сведений о мире - та же самая история. Увы, но описанное необходимо, чтобы нормально ориентироваться в ученом сообществе.

Это возвращает нас к третьему вопросу о глубине и масштабе наших знаний. Действительно, не льстим ли мы себе и не тешимся ли мыслью о том, что нам нечто известно, тогда как на самом деле мы пребываем в темнице нашего тотального невежества? Не породил ли наш хрупкий и ограниченный разум, вопреки замечанию Ф. Ницше, в бодрствующем состоянии, еще более ужасных чудовищ, чем если бы он всего лишь спал?

Как нетрудно догадаться, мы отвечаем на эти вопросы положительно. Но почему? Был ли великий немец неправ, по крайней мере, в этом отношении? И не слишком ли много мы берем на себя, противопоставляя собственное мнение - и да, мы с этим полностью согласны - суждению немца? И да, и нет одновременно. Давайте поясним, отчего мы так думаем.

Сон разума, как мы полагаем это понимал Ф. Ницше, описывает такое его состояние, при котором отсутствует рациональность. Будучи сам представителем чувственного подхода в философии, он не мог не знать, насколько отвратительны, гадки, мерзки и дики могут быть порождения именно здравого рассудка. Вполне вероятно, войны начинаются спонтанно и эмоционально, но ведутся они уже вполне целенаправленно и более чем интеллектуально. Убийство становится профессией.

В таком случае гораздо лучше было бы, если бы разум спал. В конечном счете, сны - это только видения, миражи и иллюзии, ничего общего с реальностью они, как правило, не имеют. А как здорово иногда бывает проснуться после кошмара! Оказывается, фантазии порой хуже действительности.

На наш взгляд, наука спит уже очень долго. Тех монстров, которых она произвела на свет за последнюю пару столетий, можно было бы выплеснуть вместе с водой, и стало бы только лучше. Как уже отмечалось, Ф. Ницше, наверное, ужаснулся бы от того, с чем каждый современный ученый вынужден иметь дело на каждодневной, если не ежечасной основе. Но касается ли это также самих знаний о мире, достигнутых столь серьезными усилиями и жертвами?

В некоторой степени все так и есть. Опять же, проблема состоит в том, что нам неизвестно и мы никогда не будем в курсе того, как сложились бы наши жизни, если бы события разворачивались в каком-то другом, альтернативном актуально случившемуся направлении. Сегодня мы можем только сказать, сколько светлых голов и одаренных мозгов было погублено, прежде чем мы поняли, насколько они были для нас значимы и нужны. Но есть и нечто более страшное и пугающее во всей этой истории.

То, что мы теперь знаем, - это, вообще говоря, причуда произошедшего. Испробовать какой-то иной путь у нас просто не получится. И это фактически означает, что мы бессильны перед тем, что нам сегодня известно, потому что ничего другого у нас все равно нет и быть не в состоянии. Почему, спрашивается, мы принимаем эту мысль, когда она касается наших собственных жизней, но никогда не адресуем ее науке? Мы считаем это несправедливым и даже губительным для всех нас, а не только для ученых и специалистов.

Давайте будем честны. Современный свод знаний, каким бы величественным и великолепным он нам ни виделся, не является ни тем, ни другим. Он такой, какой есть. Точка. До сих пор мы игнорировали очень многое из того, что в реальности бы сильно обогатило нас и сделало нас более сведущими в том, как устроен наш мир. Однако случилось то, что произошло, ни больше, ни меньше. И если уж наука позиционирует себя в качестве непредвзятого и беспристрастного судьи, то почему бы ей, но по большей части ее представителям не согласится на пересмотр собственных позиций и наклонностей, насколько бы замечательными те ни были?

Ответы, как нам кажется, очевидны. Мы не просто не знаем всего, но даже и не приблизились к этому состоянию на сколько-нибудь заметную дистанцию. В биологии существует понятие Черной Королевы, которое сводится к следующему. Чтобы оставаться на месте, сегодня надо бежать со всех ног и все быстрее с каждым днем. Но зачем это делать? Не проще ли сменить дорогу?

Вопрос, разумеется, риторический. Конечно, нам могут возразить в том смысле, что беготня хотя бы развивает и укрепляет наше тело, а, кроме того, другого выбора у нас и нет. Но это неправда. Он есть, но для большинства он, увы, не заметен. Пиломатериалы обычно заметны в чужих глазах, в своих же нет ничего, что бы мешало нам видеть мир без помощи очков, которых, как правило, не видят. Впрочем, у нас еще будет время коснуться этих проблем ниже.

Автор: Борзых С.В.